Come a Little Closer

— Так смерть древнейшего божества Ли Юэ — твоих рук дело? — А чьих же еще? Шумно. Казалось бы, вечер вторника, людям должно быть не до праздного отдыха в таверне, но мондштадтцам плевать — для вина они находили время в любой период недели и даже дня. Может, в этом заключался успех «Доли Ангелов», может, в качестве сервиса и продукции, но Люмин решила, что в данную минуту это совершенно не ее ума дело. Жители города свободы имели право делать со своими жизнями все, что угодно, ровно до тех пор, пока не обращались к ней с самыми унизительными просьбами за самую унизительную плату. — Я столько сделала для них, Дилюк, — говорит она, смотря на Паймон, вертящуюся в кругу одной мрачной монахини и ее друзей, капитана кавалерии без лошадей и барда, у которого секретов больше, чем звезд на небе. Как только они зашли в таверну, она понимающе улыбнулась Люмин и отстранилась, позволяя своей путешественнице провести вечер тет-а-тет с человеком, чье общество и без того было редкостью. Если общение с барменом за стойкой рядом с посредственными пьяницами и полной посадкой за спиной считалось за тет-а-тет, — и знаешь, как они мне помогли? — Как? — а он даже не трет бокалы. Все постоянные посетители обеспечены своей легальной дурью на два заказа вперед, за счет заведения. Что угодно, лишь бы выкрасть хоть немного времени для женщины, которой он обязан слишком многим. Да, женщины. Когда Люмин впервые ступила на мост, ведущий в Мондштадт, ее глаза горели настоящим ребяческим блеском. Ей было не дать и пятнадцати лет. Но время не щадит никого, и в особенности тех, кто бросает свою жизнь на его защиту. Сейчас, после приключений (слово такое фантазийное, романтичное и совсем не похожее на настоящую жизнь, что и Люмин, и Дилюку хочется сплюнуть его прямо на пол) в стране вина, контрактов и недовечности, она больше похожа на драную кошку, которая уже давно, если не с рождения таскается по помойкам и торговым путям, стараясь срезать путь и не оказаться под копытами мчащихся на всех порах лошадей. У нее ссутуленные плечи, синяки усталости под глазами, мозолистые руки рабочей, потрепанная одежда (юбка ставшего серым платья поверх удобных штанов из дорогой ткани — подарок чуть более благодарной, нежели совсем неблагодарной правительницы золотого государства) и тяжелый меч за спиной — единственная сверкающая вещь. Люмин поправляет сползающие длинные перчатки, зашитые там и тут, и вливает в себя половину длинного стакана с чем-то настолько же розовым, насколько крепким. Иными словами — очень. Дилюк специально не добавляет к ее заказам трубочки. — Развесили объявления о пропаже моего брата. Я сама поступила по-идиотски, попросив об этом и ни о чем боле, но мне и в голову прийти не могло, что они остановятся на этом. Где вся, пардон, раболепность Ли Юэ? Гостеприимность? Я воображала, будто Нингуан, их Джинн, если что… — Я знаю. — …не знаю, отправит пару весточек? Она не последний человек в Тейвате, будь ее желание, у меня наверняка появились бы хоть какие-то ниточки! Но нет. Мечтать не вредно, Дилюк, совсем не вредно. — Ох. — Именно. Потом я отправилась в Иназуму. Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, через что я прошла, чтобы наступить на мокрые доски тамошнего порта, и я не горю желанием рассказывать тебе об этом… «…снова», — договаривает за нее Дилюк в своей голове и кивает, не сводя взгляда с глаз цвета горного кор ляписа. — Соль же в том, что я прекратила бойню, до которой мне совершенно не было дела. Ты же слышал об Охоте? На Глаза Богов. — Слышал. Ужасно. — Верно. Но это даже не мой мир, Дилюк, понимаешь? — она смеется — выходит нервно и весело, как когда люди сходят с ума и приклеивают к своим лицам улыбки. — И не мое дело. От этой страны мне нужна была лишь аудиенция с их Архонтом, ни больше ни меньше. И все же меня снова разжалобили печальной историей угнетаемого народа, и я не смогла бросить их. Меня благодарили, как в последний раз, и предлагали золото, связи… Но не то, что я ищу. Совершенно не то. Шумно. Дважды шумно. Люмин поджимает губы и сжимает в руке бокал, и ее рука похожа на руку кузнеца или ювелира — с заметным налетом грязи, пыли и сражений за свое дело, что не смоешь никакой водой, никаким мылом. У Люмин черные лунки под ногтями, и Дилюку хочется сжать ее треморные пальцы в своих, спрятать, чтобы они больше не касались ни одного меча. Согреть. Люмин шмыгает носом и складывает перед собой запястья, зарывается в них носом. На голову ей падает капюшон — с недавних пор она начала носить серый плащ, чтобы ее узнавали как можно реже и не лезли со своими просьбами, которым она, добросовестная и всеобъемлющая, не откажет, даже если не удержится от грубости. — Я устала, Дилюк, — говорит бармену ребенок в коже старухи. — Устала.

***

Пример монахинь может быть заразительным, особенно если они ходят в сетчатых колготках и готовы пырнуть любого, кто застанет их врасплох, но Дилюк рад, что Люмин не попала в плохую компанию, когда у нее была возможность — если бы она еще и курила, его сердце бы не выдержало. «Доля Ангелов» работает круглосуточно, но время от времени закрывается по первой прихоти хозяина, и никто не смеет оспаривать его решение. Сегодня после полуночи Дилюк вежливо просит посетителей разойтись по домам и подготовиться к грядущему рабочему дню (при этом его голос вовсе не похож на сталь клинка, чей свист в воздухе может заглушить любой пьяный хохот, а глаза не горят самым ярким и жгучим огнем, вовсе нет, его слушаются и без этого), чтобы усесться с Путешественницей и ее компаньоном на улице, близ своей таверны. На столиках еще стоят недопитые стаканы, а вдали раздаются возгласы, но ночь остужается и затихает, как ей и следует. Дилюк устраивает на слишком не хрупких плечах свое тяжелое обитое мехом пальто и садится напротив. На мгновение его взгляд задерживается на Паймон, и в глазах его сквозит невозможное количество нерастраченной нежности. — Люмин, Люмин, Люмин, ты слышишь меня?! — кричит она, порхая вокруг закрытого ладонями лица. В ответ хозяйка лица трясет головой и сильнее прячется в чужом пальто. — Нет уж, лучше прислушайся, юная леди! Стоило Паймон отвернуться, как она сидит и выпивает хлеще Кэйи! Я считала, сколько кружек он выпил, Люмин, и будь уверена, от тебя воняет куда сильнее! — Паймон… — А ты лучше умолкни, Дилюк! Кто вообще надоумил тебя наливать ей? Она, по-твоему, выглядит, как совершеннолетняя?! — Ну… — И не нукай! Паймон думала, что Люмин влюблена в тебя! А ты — в нее! И вы выйдете через черный вход и будете вести себя, как голубки! Люмин отнимает руки от лица и смотрит на Дилюка. Их брови взметаются к кромке волос с одинаковой скоростью. Их глаза одновременно опускаются на Паймон. — А вы что удумали? Почему моя путешественница выглядит так, будто вот-вот заплачет, Дилюк? Это ты довел ее? Ты разбил ей сердце? Ты отравил ее? Может, ты ударил ее? Признавайся немедленно, или Паймон задаст тебе такую взбучку, что пятничный вечер в таверне покажется райским воспоминанием! Она поднимет этот грома-а-адный меч Путешественницы, замахнется — и..! Грозная защитница не договаривает — ее подруга начинает смеяться, и плечи ее дрожат не от тяжести ноши, но от веселья. Паймон улыбается следом как-то машинально, по наитию, и тут же подлетает ближе, чтобы обнять светлую макушку. Дилюк расслабляется следом, и с его узких потрескавшихся губ слетает мягкий, бережный смешок. — Я так люблю, когда ты улыбаешься, — шумно шепчет Паймон, зарываясь в волосы, что цветом когда-то напоминали мед и солнце, но теперь казались скорее отцветшими колосками. — Так люблю, честное слово! А со смехом путешественницы не может сравниться совершенно ничего, правда-правда! Паймон бы так хотела, чтобы путешественница никогда не переставала улыбаться. Ведь путешественница такая сильная и мудрая, и, и… замечательная… и… — Верно, — говорит Дилюк, поднимаясь с места, чтобы встать ближе и положить теплую ладонь на узкую девичью спину, скрывшуюся под огромным пальто. — Во всем Тейвате не сыскать человека, что несет такой же тяжелый груз, как ты, но остается при этом таким же добрым и честным, как ты. Люмин вздыхает. На ее губах все еще медленно расцветает улыбка, пусть и вялая, когда она начинает рассматривать небо, утирая мокрые глаза. — Вы правда так думаете? — тихо спрашивает она. — Да! — тут же откликается Паймон. — Да, — кивает Дилюк. — Будь я на твоем месте, Люмин… Не думаю, что выдержал бы. Твоя отзывчивость не знает границ. Куда бы твое приключение ни забросило вас с Паймон, ты остаешься собой и остаешься на стороне добра. Это бывает трудно, нет, это всегда трудно, но ты никогда не останавливаешься на своем пути и идешь к своей цели, из раза в раз выбирая правильные дороги. Это… многого стоит. Поверь на слово, хорошо? Дилюк неловко замолкает. Прямо перед ним Паймон сонно хлопает глазами, гладя Люмин по голове, а его рука бессознательно гладит пальто. — Извини. Я не силен в утешениях. Просто… знай, что то, что ты сделала… Ты помогла каждому, кто попадался тебе на пути, и потому никогда не останешься одна. Больше они не говорят. Паймон опускается на столешницу, а Люмин утыкается лицом чуть ниже его груди, прижавшись в объятии. Он снимает перчатки, чтобы погладить ее по волосам, и улыбается, и улыбку его невозможно прочесть. Этой ночью Люмин спит как младенец, а, проснувшись, немедленно завтракает под возгласы Паймон жевать свою хрустящую яичницу как следует, а не глотать махом, и собирает вещи, чтобы отправиться в Сумеру. Ее путь еще далек от завершения, но это не значит, что ей позволено бросить его.