Полтора месяца

Прошел месяц… два? Нет, кажется, только полтора. Тигнари думает о том, что это очень много, и мысль тут же смущает. Раньше время и расстояние не играли такой важной роли. Раньше, до первого неловкого прикосновения. До первых непривычных мыслей. У Сайно ловкие руки, умные пальцы, внимательный взор. Когда-то он недовольно ворчал на сложности в шнуровке, заклепках, и веревок в одежде слишком много, и слоев ее – не жарко-то? А сейчас легко находит, за что потянуть, что развязать сперва. Глаза его в свете единственной лампы поблескивают золотом и явственно отдают пополам интересом и тяжелым, жарким голодом, от которого перехватывает дыхание. Генерал махаматра, как и подобает статусу, требователен во всем. И осторожен, и нежен, и упрямо хочет видеть и понимать больше, чем ему показывают. – Ты что, так скучал по мне? – когда губы его так улыбаются, хочется его то ударить, то заткнуть поцелуем. Дурная шутка, а ответ слишком очевиден. Тигнари четыре раза искал встречи – ненавязчиво, конечно, он умеет таким быть, но оттого не менее настырно. Каждая попытка разбивалась о стену долга, обязательств, работы, сложного положения в стране. У Тигнари всегда много дел и других интересов, он пытливый ученый, строгий и чуткий руководитель. Сайно нашел его сам. Он снова это сделал. – Иди тогда сюда. Ну, смелее. Тигнари позволяет взять себя за руку, подтянуть ближе, ждет, пока его лишат верхней одежды – на Сайно уже так мало ее осталось. Кожа горячая, когда Тигнари перебирается к нему на колени, ладони застывают на его обнаженных плечах – как красиво бледные пальцы смотрятся на более темном оттенке кожи. Как одуряюще знакомо он пахнет – ненавистной жарой и пустыней, драгоценными маслами и железом, чем-то недостижимым, но оттого не менее желанным. Чувствительные уши легко улавливают легкий смешок, а серебристые волосы, закрывающие один глаз, почти скрывают от него внезапную, жадную нежность. – Это ты скучал, – выговаривает Тигнари наконец, и пальцы его зарываются в жестковатых белесых прядях, ведут по затылку, – не смей приписывать мне свои эмоции, я всегда был другим. Сайно так дурашливо улыбается – как довольный, но нашкодивший мальчишка, каких хватает среди молодых дозорных в лесу. А секунду спустя решительно тянется к его губам, накрывает их своими, и Тигнари со вздохом уступает, охотно проваливается в бездумный, бескрайний, не слишком хорошо ему знакомый мир чувственных удовольствий. С дотошностью ученого он отмечает, какие жесткие у Сайно губы, как легко возбуждается тело от трения о чужую горячую кожу, как светлыми искорками разлетается по телу приятный жар, ветвистыми лозами ползет по венам, опутывая сознание. Стонет в губы, не замечая, как вцепился в его плечи, как жадно обнял, как обхватил ногами его бедра – прекрасно и приятно отдаться животным инстинктам, Тигнари совсем не против, он ведь тоже живое создание, и подобные эмоции заложены в его природе. – Постель там, – Сайно отрывается от его губ и кивает в сторону лежака. Командует, словно это его комната, и Тигнари на миг сводит на переносице брови, но потом все же кивает и сам увлекает его за собой вниз. Потом, все потом. Если начали… нужно же удовлетворить это чувство. Может, следующие полтора месяца не будут тогда такими длинными.