Дрянь

– Ну и ну, и правда приперся! – слышится довольный возглас, когда Изуку осторожно выглядывает из-за угла – в узком переулке уже собралась небольшая компания.       Дальше всего, в самой глубине закоулка он замечает знакомые пепельно-светлые шипы волос, однако Кацуки даже не смотрит в его сторону – он стоит, прислонившись к кирпичной стене, голова низко опущена, всё внимание обращено к смартфону в его руках. – Эй, Кац! – зовет его один из прихвостней. – Что я говорил? Этот урод и правда примчался, стоило только сказать, что ты ждешь. Ну и убожество!       Каччан только небрежно пожимает плечами, даже не признавая присутствия тут Изуку, до которого начинает доходить, что он ввязался во что-то, что может грозить ему неприятностями.       Это было глупо – так глупо с его стороны! Кто-то из лакеев Каччана отвел его в сторону на перемене и сказал, что Кацуки хотел бы поговорить с ним о чем-то важном. И Изуку… никогда и ни в чем не смог бы отказать Каччану, потому что… ну, потому что это был Каччан. Даже несмотря на то, насколько натянутыми были отношения между ними в младшей школе, каким холодным и отстраненным Кацуки казался, когда они оказывались рядом, какими грубыми и ранящими были его слова, Изуку не переставал видеть в этом незнакомце того грубоватого, но доброго и храброго мальчика, с которым они вместе выросли.       Какая-то наивная, упрямая часть его души продолжала верить, что это всё какая-то странная фаза, которая рано или поздно пройдет так же неожиданно, как она и началась. В конце концов, тогда, в детстве, одну вещь о Кацуки Изуку мог сказать точно: сколько бы раз Каччан ни бросал его и ни уходил, он рано или поздно всегда поворачивался и возвращался к нему обратно. Да, с ворчанием, иногда с руганью и жалобами, но он возвращался, потому что это были они – Каччан и его Деку.       Деку и его Каччан.       Однако в этом грязном переулке помимо них двоих было еще полно других ребят, так что Изуку быстро понял, что никакого серьезного разговора с Кацуки тут его не ждет и он примчался прямиком в ловушку: место было неприметным, скрытым от глаз большинства взрослых и находилось достаточно далеко от основного здания школы, чтобы никакие звуки не могли привлечь никого на помощь.       В отчаянной попытке исправить положение, он дергается назад, но собравшиеся вокруг ребята уже позаботились о том, чтобы их "добыча" не сбежала. Вовремя поставленная подножка заставляет его потерять равновесие и рухнуть на землю, падая на локти, ударяясь коленями и пачкая униформу, но даже боль отходит на второй план, когда со всех сторон начинают громко смеяться.       Это так жалко и унизительно: буквально стоять на коленях перед кучкой своих же ровесников – чувствовать себя выставленным на показ, уязвимым и беспомощным. Изуку втягивает в себя плечи, желая провалиться под землю от острого чувства собственной ничтожности, и украдкой бросает взгляд на Каччана: он не присоединяется к смеху, но в то же время никак не реагирует на происходящее, будто рядом не происходит ничего, достойного его внимания.       Почему-то больше всего ранит именно это. Не то чтобы он ожидал, что Кацуки вступится за него или спасет – они уже слишком сильно отдалились для этого, но почему-то почти демонстративное безразличие задевает даже сильнее, чем если бы Каччан участвовал во всем происходящем. Как будто Изуку настолько мелок и незначителен, что он считает выше своего достоинства даже марать об него руки.       Изуку не понимает этого. Он в принципе не в состоянии понять, что может толкать людей ну… быть злыми и жестокими к другим. В каком состоянии должен находиться человек, чтобы сознательно причинять боль и мучить другого человека – да нет, просто любое живое существо? Как можно вот так, не задумываясь, ранить чужие чувства и получать от этого удовольствие?       Разве они не понимают?!       Или в случае с Каччаном, как можно быть таким безразличным, когда рядом с тобой происходит что-то настолько очевидно неправильное? Это же Каччан! Будущий герой!       Не может быть, что столько людей ненавидели его без причины, верно? Тогда в таком случае, что же такого он, Изуку, им всем сделал?       Он всё еще думает об этом, когда пытается встать, но короткий пинок отправляет его обратно на землю. Глупо, но Изуку почему-то думает только о том, что на передней части пиджака теперь будет красоваться грязный отпечаток чужой подошвы, которые ему нужно оттереть до того, как он вернется домой… – Беспричудная крыса, кто сказал, что ты можешь быть с нами на одном уровне? – рычит один из прихлебателей, и вокруг слышатся голоса одобрения, которые явно добавляют ему уверенности. – Оставайся в грязи, где тебе самое место!       Изуку знает ребят такого типа: не шибко умные, но массивные и крупные. Им мало что предложить окружающим, кроме своих внушительных габаритов, поэтому запугивание более слабых заставляет их чувствовать себя большими и значительным, а одобрение, которое они получают за это со стороны таких же, как они, хулиганов, действует на них почти как наркотик.       Это знание, однако, мало что ему дает: он сомневается, что справился бы хотя бы с одним хулиганом, а здесь их целая толпа: одно только наличие вокруг группы людей, единственная цель которых поиздеваться и унизить его, давит на психику – не говоря уже о том, что все они подзуживают и распаляют друг друга. Даже если кто-то захочет проявить сочувствие к Изуку, то не посмеет, иначе рискует сам быть обвинен в слабости.       Дыхание Изуку становится более частым, в животе образуется неприятная яма, сердце быстро-быстро бьётся в груди. Тело кажется неудобным, чужим, застывшим – он боится пошевелиться, чувствуя себя так, будто любое движение может привлечь лишнее внимание.       И всё же он должен хотя бы попытаться что-то сделать. – Я… Мне… мне жаль… жаль, что… это… – Изуку бормочет, не в силах справиться со словами, и захлебываясь в них, будто тонущий в воде.       Он пытается сказать: "Мне жаль, если я чем-то кого-то обидел", – неуверенный до конца, за то ли он извиняется: просто в тот момент успокоить явно настроенных против него ребят кажется лучшей тактикой.       Словно он маленькое животное, которое ложится на землю, показывая беззащитный живот, потому что знает, что защищаться бесполезно: мол вот он я, не опасный. Осознание, что ему приходится опускаться до этого, вести себя таким образом, оставляет горький, неприятный привкус во рту – Изуку противны эти люди, но еще больше ему противно от самого себя: больно от того, насколько он слабый и беспомощный.       Секунды длятся с тягучестью часов, а нужные слова по-прежнему отказываются покидать его рот, и попытки объясниться только вызывают смех и улюлюканье. У него правильная и четкая речь в обычных обстоятельствах, хотя Изуку и привык говорить многословно и путано, но сейчас он слишком взведен и расстроен даже для этого. – Я не хочу драться, – говорит он наконец негромко, сам слыша дрожь в голосе, но его слова пересказываются друг другу и встречаются очередным взрывом хохота, пока Изуку старается сохранять спокойствие. – Я сейчас просто уйду, и…       Удар по голове – ногой или рукой: он не может сказать – на секунду оставляет его дезориентированным и заставляет видеть маленькие светящиеся точки вокруг. Его затылок пульсирует, когда Изуку хватается за него рукой, но прежде чем он успевает прийти в себя его дергают вверх за ворот рубашки. – Эй, Деку! – хулиган дышит ему прямо в лицо, заставляя морщиться от гнилостного неприятного запаха из его рта, который Изуку приходится вдыхать. – Ты тупой, да? Или тебе еще раз вмазать, прежде чем дойдет, ничтожество? Ты будешь сидеть и слушать столько, сколько тебе скажут… – Эй, Рио, не противно трогать его руками? – смеется кто-то, и его мучитель отталкивает Изуку от себя, демонстративно вытирая руки об одежду, добавляя новый слой унижения ко всей этой экзекуции.       Изуку говорит себе, что нечто подобное не должно так влиять на него, но не может не чувствовать себя грязным и отталкивающим. Логически он знает, что с ним всё в порядке, но отсутствие нормального общения со сверстниками заставляет его чувствовать себя неправильным, отверженным и по-настоящему мерзким: он словно прокаженный, который оказался среди нормальных, здоровых людей.       Он сколько угодно может говорить себе, что мало кто дотрагивается до него, потому что у него нет друзей, которые могли бы это делать, но внутренний голос насмешливо шепчет, что он просто настолько противен, что людей отталкивает сама мысль о прикосновении к нему.       За этим приходит непрошенная мысль: быть может поэтому Каччан и не вмешивается? Потому что он является чем-то меньшим, чем любой другой человек? – Блять, ну и что за рожу он теперь корчит? – вступает кто-то еще. – Не знаю, как Бакуго это выдерживает: если бы за мной по пятам таскалось такое криповое убожество, я бы уже давно заявил в полицию. – Кац говорил, их родители дружат или что-то вроде того, вот он и терпит. – Не родители, – вмешивается третий. – У этого чучела только мать. – Точно-точно! Но это понятно. Ничего странного, что его отец свалил от них подальше.       Непонятно, как он вообще не покончил собой из-за того, что его жена родила беспричудного урода.       Изуку замирает, внезапно чувствуя, как мир вокруг него начинает вращаться. Внутри у него всё холодеет и сжимается.       Это. Это бьёт сильнее всего, что он слышал ранее. Дело даже не в самих словах, а в том, что даже будучи сказанными другим человеком, Изуку точно знает, кому они на самом деле принадлежат. Кацуки – единственный, кто мог подкинуть эту мысль своим прихвостням, потому что давным-давно, когда у него только-только обнаружилась его причуда, а они с Изуку еще могли называться друзьями, тот сам признался перед Каччаном в одном из самых своих больших страхов.       Кацуки лучше, чем кто бы то ни было, знает, насколько уязвимой и болезненной является для него эта тема. И он не только не сохранил это в тайне – он буквально вооружил своих лакеев этим лакомым кусочком информации: всё для того, чтобы они могли унизить Изуку посильнее. – Вы только гляньте, у маменького сынка опять глаза на мокром месте! – смеется кто-то громко, а Изуку осознает, что действительно уже почти готов расплакаться, чего он отчаянно старался не сделать перед своими хулиганами всё это время. – Да ладно уже, хватит к нему цепляться, – отвечает ему другой, присаживаясь рядом с Изуку. – Малышу и так несладко, верно? – тело Изуку напрягается, когда на его плечо ложится тяжелая рука.       Он не обманывается дружелюбным тоном – если уж на то пошло, он становится только настороженнее. – Что вы всё "мама" да "мама", – продолжал фальшиво сочувствовать тем временем хулиган. – Как будто его мамке не насрать на него так же, как и его отцу? Готов поспорить, если Деку однажды решит не тратить в пустую воздух и наложит на себя руки, она только вздохнет с облегчением.       Это становится последней каплей: Изуку с криками тянется, вцепляется в волосы ближайшего прихвостня и тянет их на себя, пока тот не завизжит, а сам всё это время продолжает кричать что-то громкое, раздраженное, злое… это по крайней мере то, что Изуку представляет себе, потому что его конечности парализованы, а тело кажется свинцовым.       Быть может если бы речь шла о ком-то другом, он мог бы встать на чужую защиту: такое не раз происходило прежде – каким бы беспомощным Изуку ни был, он не в состоянии пройти мимо кого-то, кто нуждается в помощи. Но речь идет о самом Изуку… нет, о маленьком бесполезном Деку: одиноком никому не нужном отталкивающем Деку с дурацкими мечтами о героизме.       И он не может найти сил постоять за себя. – Посмотри, он что опять отключился? Того и глядишь, слюни начнет пускать, как дебил. – А мы его сейчас немного… – Это унылый отстой, и если это и была ваша блестящая идея, то я сваливаю, – внезапно подает голос Кацуки, наконец-то давая о себе знать – и всё собравшиеся, кроме Изуку, который всё еще сидит на земле, приходят в движение.       Начинается суета, прихлебалы сбиваются поближе к Кацуки, который уже спокойно движется к выходу из переулка – но в какой-то момент он слегка задерживается, чтобы убрать телефон в школьную сумку, пропуская остальных вперед, а потом наконец-то впервые за всё это время бросает взгляд на Изуку.       Тот почти сразу чувствует, как на него смотрят, а когда поднимает голову, то видит, что красивое лицо мальчика, которого он когда-то называл другом, искажено в гримасе отвращения. Словно Изуку и не человек вовсе, а какая-то мерзкая, липкая жижа под его ногами. Отчетливая брезгливость на его лице вызывает у Изуку желание исчезнуть – просто взять и перестать существовать, только бы никто больше не смотрел на него такими глазами.       Кацуки издает негромкое "Тц", громко сплевывает, прежде чем отвести взгляд. Только после этого его лицо вновь принимает нейтральное выражение и он поворачивается, чтобы начать уходить.       Даже тогда Изуку не может перестать смотреть в его удаляющуюся спину. Какая-то глупая, бестолковая часть в нем еще надеется и верит во что-то: в то, что Каччану не все равно, в то, что в нем еще осталось что-то от того мальчика, с которым он рос, в то… что Изуку стоит того, чтобы о нем помнили и заботились.       Кацуки уходит и так никогда и не оборачивается – как незнакомец, которым он теперь и является.