Послесказка

два года спустя Антон думал, что они будут концом света, а они в какой-то степени стали его началом. Но они не боги, и конкретно он надеется поспать перед вечерним заплывом в алкоголь с Дашей, Эдосом и его женой, и что поспит Арсений, который вчера над оберегами для новоприезжих в деревню старался полночи. А Антон пытается высрать статью в журнал всю ночь. Теперь совесть не позволяет писать что-то от балды, но мощные заговоры он не может вставить в текст во избежание несчастных случаев. Ведические книги не бесконечные, поэтому умственный процесс с каждым разом всё более сложный. Наверное, если бы не остальные знахари, ведуны, чародеи и колдуны деревни, он бы уже свихнулся — всё-таки все росли на разных текстах. Кто-то упорно стучит в дверь, и Антон просто надеется, что какой-нибудь юный падаван не поджёг чужой дом в попытках призвать огонь, и что он успеет открыть дверь до того, как проснётся Арсений. За дверью стоит семья — они ждали их со дня на день. Дима Позов, так, кажется, зовут парня, что держит на руках сына, по телефонному разговору показался ему вполне прикольным чуваком, фанатеющим по футболу. И человеком, и вот это Антон удивился. Жена его — Катя, была чародейкой, которая искала помощи в раскрытии своих сил, и, видимо, Дима очень её любил, что поехал сюда с ней. Не сказать, что их деревня — прям глушь, они уж постарались, но всё-таки чтобы сменить место жительства на загород вместе с детьми, которых надо возить в сады и школы, нужно определённое мужество. — Здравствуйте! — звонко и слишком громко приветствует его Катя, и Антон оглядывается воровато, но Арсений только ворочается. Он упал спать на диван, потому что сил дойти до чердака у него не было — у них крутая лестница. — Будьте тише, пожалуйста, — говорит Антон голосом на тон ниже. Он чувствует, как печёт зрачки привычно, и семейка сразу притихает. На самом деле, Антон не знал, что он может по мелочи влиять на сознание, но этому его научила одна тётка, которая поселилась здесь почти сразу после того, как информация о деревне просочилась в колдовское сообщество. Она была очень крутой для своих пятидесяти, ничего вообще не стеснялась (и любила ходить в шёлковых халатах на белье даже, если к ней кто-то заходил), пила портвейн, рассказывала истории про свои путешествия и постоянно дарила деревне что-то дорогое — этакая крёстная, которая приезжает раз в год и заваливает подарками. И теперь Антон иногда пользовался этим умением — только, конечно, в благородных целях. — Мы приехали вот, хотели познакомиться с хозяевами, — куда тише произносит Катя, а девочка, Савина, вроде, с интересом разглядывает Антона, который, конечно, вообще уже не похож на обычного паренька, которым сюда приехал. У них с Арсением целый ящик разнообразных тональных кремов и консиллеров для того, чтобы замазывать руны на своих лицах, а ещё у него отдельная полка под перчатки для костяной руки, да и глаза иногда светятся очень невовремя, но в деревне они этим не пользуются — только, когда выезжают в город. — И спросить, что дальше делать! — продолжает Катя, вся светящаяся от счастья (фигурально). А Антон присылал им памятку. И не в семь же, блять, утра. — Здравствуйте, — миролюбиво улыбается он, но ловит понимающий взгляд Димы. Это смягчает его раздражение. — Проходите в синий домик с зелёной крышей, там Нина Михайловна даст вам ключ от дома. Через три дня еженедельное собрание деревни, там вы найдёте себе наставника, а пока обживайтесь, пусть дети познакомятся с местными ребятами, тут пятеро или шестеро, все хорошие, никого не обижают. Озеро рядом, днём можно купаться. Ночью сильно не шарахаться, за пределы деревни не ходить. Нина Михайловна прибыла к ним года полтора назад, причём она ни к кому из колдовских рас не относится — просто одинокая бабулька. Зато какая классная бабулька оказалась — она как мать всей деревни, и поможет, чем сможет, и настояла на должности консъержа, чтобы встречать и знакомить приезжающих с деревней. Вообще Антон, конечно, очень теперь преуменьшает, когда называет это место деревней — они уже неплохое такое село. Дома раскинулись на нескольких опушках, связанных сетью дорог, и живёт здесь уже около ста пятидесяти человек; у них есть магическая школа, постоялый двор, детский дом для детей и подростков, которые обнаружили свои способности в государственных. Им очень везёт в том, что какой-то очень влиятельный человек из правительства присылает им щедрые дотации — Антон не знает, как его зовут, потому что он себя держит в тайне, но он, как им сказали, сам принадлежит к древней колдовской семье, которой пришлось скитаться во время, когда магия была под запретом. Она и сейчас не раскрывается, на их деревне огромный купол колдовской, который скрывает их от зевак и показывает деревню только тем, кто нуждается в помощи, но им хотя бы дают тут жить и развиваться. Мысль о деревне, которая по приколу назвалась Лихово, пришла в голову Антону два года назад, как раз, когда они вернулись в дом. Арсений признался, что думал об этом же, и про то, что этому месту не хватает заботы и шума. Как раз тогда же Эд, случайно спалившийся на своей работе, приехал к ним с женой Яной и собакой, и они решили делать, тем более, электричество, водопровод и канализация, и сети к тому же, благодаря Арсению, уже здесь были. И вокруг одинокого дома, где не менее одинокий колдун пять лет жил и мечтал об обществе, всё очень быстро заросло домами, людьми, семьями магов и ясновидцев. Всё это стало большим бурлящим котлом жизни, смеха, радости, шума какого-то бесконечного, со своей шайкой сорванцов, попивающих пиво ночью на улице вопреки наставлениям, играющими в шашки и шахматы стариками на лавочках, дискотеками в местном «Доме культуры», на который скидывались всей деревней (спасибо строительной фирме, которая сделала им скидку постоянных клиентов) и яркими языческими праздниками. Они всё это начали, а дальше люди сами стали творить здесь чудеса — возводить дома и косые заборчики, устраивать чемпионаты по колдовству, соревнования по танцам или спектакли. Они по-настоящему хотели облагородить это место, потому что сами приехали сюда за лучшей жизнью — и строили её тоже самостоятельно. И с каждым таким домом, такой семьёй, соревнованием и спектаклем, в которых играл и Арсений, потому что больно ему это пришлось по душе (в тридцать три он поступил на актёрские курсы и уже год исправно на них ездил), он расцветал. Арсений, который жил, думая, что он обречён на одиночество на всю оставшуюся жизнь, оказался в центре этой жизни, создал её своими руками, и Антон не мог быть счастливее за своего мужа. Кольца они надели год назад. Конечно, всё ещё без штампов, но ритуал повторили, уже без зелёной херни на теле — Антону, тем более, очень хотелось ещё раз заняться любовью так, как в первый их раз. Антон, конечно, прекрасно знает, что во всём этом есть и его заслуга, но он приписывает лавры Арсению, который заслужил их по праву, и живой воде, в которой тот его искупал. Но счастливый Арсений — достойная награда за этот труд. Улыбающийся ему каждый день, целующий его всё так же пылко и любящий так же крепко. Антону остаётся только отвечать ему тем же. И стараться не осуждать Позовых, которые всё-таки того разбудили. Арсений, растрёпанный и сонный, выходит на крыльцо, быстро накинувший на себя одежду, но тут же расплывается в улыбке, и Антону кажется, что можно и в семь утра. — Здравствуйте! Я Арсений. Вы Позовы, так? Ваш дом, насколько я помню, на пятой Лешей улице. Пока Арсений с ними болтает, Антон смотрит на него, чуть-чуть тронутого уже морщинками за два года, но всё такого же красивущего, что и тогда. Он знает, что сделал правильный выбор. Он с того дня, когда вернулся из Москвы, ни разу не думал иначе, как бы ни перевернулась его жизнь. Он не сомневался ни в «давай» сказанное на обряд, ни на «я бы остался здесь». Потому что его скучная жизнь стала удивительной и просто невероятной, и волей всему — один мужчина и одно ведро живой воды. Лучшая цена за то, каким счастливым стал он сам, хоть теперь убежать от суеты не получается — только в город, потому что деревня бурлит куда сильнее. Он убегает от суеты в постель к Арсению на чердаке, и там, в голосах сов за окном и стрёкоте сверчков, ему нашёптывают самые нежные слова и самые глупые шутки. — Ты не против, я пойду прилягу? — тихо спрашивает он, и Арсений, оглянувшись на него, кивает. — Иди, конечно, — говорит он и целует его коротко в щёку. Они уже перестали играть перед всей деревней в «мы друзья», потому что всем и так видно, что они не друзья. Колдуны — очень толерантные люди, которые прекрасно знают, что отличаться не значит быть неправильным. Антон, кивнув на прощание семье Позовых и бросив на Арсения короткий взгляд, уходит. Кровать встречает его сном и предвкушением вечера. Арсений очень возбуждённый, когда пьёт.

***

— Бля, ты ж слышал, что Лихо опять бродит вокруг? — спрашивает Эд и отхлёбывает свой джин из стакана. — Да слышал, конечно, но хуй они в центр сунутся, их же как букашек раздавят, — гордо произносит Арсений. — Но север надо бы укрепить. Там мало людей пока, на Лешего, на Яговской, на Алконоста. Арсений профессиональный лидер — так, как он, никто бы этой деревней не смог управлять. А Антон его верный секретарь. Секретут, если быть честным, но жители деревни почему-то ставят их на равных. Ему, конечно, лестно, но сам он чувствует себя в вопросах управления жижей на тарелке. — Вот сколько они говорят про вашу эту деревню, а я всё удивляюсь, — бормочет Даша, и Антон усмехается. — Дашк, два года прошло уже. У меня даже мама осознала и смирилась. Она дольше, кажется, осознавала, что у меня есть мужик, чем то, что я знахарь и мы с колдуном построили деревню. — Два года в сравнении с тем, что мы с тобой дружим четырнадцать — это вообще ничто. Вот жил-жил ты, курил за школой, пил водку с энергетиком на парах, потом ныл мне, что статьи не получаются. А теперь ты вот. Ахуй конкретный, — говорит она, ковыряясь в ролле, который лежит у неё на тарелке, палочками. — Ты не поверишь, я всё ещё курю за школой, пью водку с энергетиком и ною тебе, что статьи не получаются. Просто в другой плоскости, — посмеиваясь, отвечает ей Антон и гладит её по плечу. — Приезжала бы чаще, видела наших ребят, и не удивлялась бы так. Даша отводит взгляд и слегка краснеет. — Может, и буду приезжать… — тянет она, явно распираемая желанием что-то рассказать и притом оставить в тайне, но Антон её знает. Четырнадцать лет как-никак. — А ну-ка колись, — первым подаёт голос Арсений. Они с Дашей со временем стали лучшими подружками — Тузовская его обожает, и теперь ревнует иногда Антон. Та сокрушённо вздыхает и отвечает: — Ладно, ладно! — будто кто-то её умолял. — Есть у вас там паренёк один. Макс. Он классный. — Заяц-то? — усмехается Антон. — Ты прям уверена, что хочешь мутить с ведуном? — А что с ведунами не так? — насупливается Арсений. — Ты вон замутил с колдуном и ясновидцем, и ничего. — Не, мне охуенно. Но ведуны иногда меня пугают. Хотя, Макс бодрый парень. Не похож на ведунов, которых я привык видеть. — Ты не поверишь, Антош, — слишком сахарно говорит Арсений, и Антон знает, что его сейчас закопают. — Но у нас в Лихово никто не похож на ведунов, которых ты привык видеть. Потому что на дворе не двенадцатый век, а двадцать первый. — Моё дело — предупредить, — жмёт плечами Антон. — Всё равно меня немного это пугает. — Так и запишем, заставить тебя сидеть рядом, когда я сижу с песком и гадаю… — стебёт его Арсений. — Пугливый ты мой. Лиха он не боится, а ведунов боится, потрясающе. Антон демонстративно закатывает глаза, но признаёт его правду; он даже от его гаданий уходит на чердак. Но должно же остаться хоть что-то, чего он ещё боится, а то вся эта хтонь закалила его. Он хочет назад свой страх, потому что это немного приземляет его и напоминает, что он такой же, как все вокруг. А то зардеется ещё. Когда они прощаются, Даша спрашивает настороженно: — Но вы же зимовать в городе будете, как всегда? — Да, конечно, — кивает Антон и обнимает подругу. — Мы хотели ещё в Питер сгонять третий раз, давай с нами? — Я подумаю над твоим предложением, — кивает Даша. — Ну, мало ли, потом я буду зимовать в вашем этом Лихово, — улыбается она лукаво и уходит в такси. — Ты вселил в неё надежду, — хмыкает Антон, когда они с Арсением остаются вдвоём. — Нет, она просто хочет надрать тебе зад, — довольно отвечает тот. — Твоя правда, — кивает Антон, и они смеются. Арсений долго смотрит на проспект, по которому носятся машины, на людей гуляющих, на официантов, бегающих в запаре; он тоже, кажется, всё ещё не верит в то, как всё обернулось. Как в сказке почти. Правда в сказках, по крайней мере тех, которые для детей, всё обычно заканчивается без травм, рун на лице и костяных рук, а ещё у них там всё просто и понятно. Поэтому у них — послесказка. Где-то там, где автор оставил своё желание добавить реализма. Но Антон ничего не говорит ему — наверное, этот страх снова остаться одному у него на всю жизнь шрамом; но Антон постарается сделать так, чтобы он не болел. Поэтому он мягко целует его в висок и заводит шарманку о том, как дети в деревне боятся его костяной руки и восхищаются ей же, придумывая новые легенды, как он её получил. А правда такова — он слабоумный и отважный. Арсений как всегда смеётся.

***

Арсений уже бесится — никто не зажжёт костёр без них, потому что они всё-таки — какое же громкое слово — основатели, но он говорил ему погладить рубаху заранее. — Антон, я тебе сейчас этот утюг в жопу запихаю, — ругается он, но Антон спускается с лестницы раньше, чем Арсений успевает привести угрозу в действие. Не то чтобы он умел уменьшать утюги, но обжечь ему жопу хватит одной спички. — Да всё я, всё! — ворчит Антон в ответ, и Арсений слышит, как они стареют. Потому что они похожи не на счастливых молодых, женатых всего два года, а на старую пару, поругавшуюся в маршрутке; или из-за передачи по телевизору. Но если они будут стареть вместе — он не против. А они будут; Антон зря не смотрит его гадания. Всё его раздражение канет в лету, когда он видит, как прекрасно выглядит Антон в подпоясанной народной рубахе и льняных штанах. Правда кроссовки внизу немного выбиваются из его вида, но у них сегодня прыжки через костёр, да и вообще, Шаст называет это метаславянским панком. Но выглядит это всё на нём потрясающе, и Арсений не может удержать себя, и целует его коротко. — А на это время всегда есть, — говорит он прежде, чем Антон, просто для вида, конечно, начнёт возмущаться. Их уже зовут — Арсений специально наколдовал слух получше, чисто на сегодня, потому что очень уж любит слушать о них сплетни на праздниках. Сегодня последний день лета, и даже самые нелюдимые жители Лихово пришли на праздник — все понимают, что богов злить нельзя. Самые инициативные, конечно, ребята-подростки, которым лишь бы тусоваться да перед своими предметами воздыхания понтоваться магией, но Арсений, помня себя, не смеет их осуждать. Сегодня все на улицах в русских народных костюмах. От лаптей всей деревней отказаться решили: никто не умеет их плести, да и неудобные они до ужаса. Арсений тоже в рубахе, но на Антоне с его плечами и ростом это выглядит лучше всех; какие бы красивые парни ни приезжали в деревню, Арсений как-то не может отделаться от мысли, что для него Антон лучше во всём. Да и дело даже не во внешности. Антон успел заработать себе знатный шрам, пересекающий глаз — к счастью, сам глаз осталься цел, но Арсений его чуть не побил шваброй — потому что подрался с преемником лешего, который в отличие от предка решил покачать права. Слабоумие и отвага — не лучшие его качества, но Арсений любит и их. Пока они идут по улицам центра, наполненных людьми — в этом году праздник особенно людный — все машут им и здороваются, некоторые вообще улюлюкают и хлопают. Их за что-то сильно любят, но Арсений всё понять не может; эти люди сделали деревню сами — они только начали. Но его самолюбие это всё-таки чешет. Ближе к площади к ним подходят Даша с Максимом, и Арсений ахает. — Какая же ты красотка! Королева просто, — говорит он, и Антон с Максом в унисон хмыкают. Арсений оглядывается на него и улыбается злорадно — он иногда любит побесить Антона такими мелочами; по этой же причине для Даши и Макса он поработал Ларисочкой Гузеевой, просто потому что Даша хотела надрать ему зад. А хотеть надрать Антону зад и не получить за это сожженые волосы и пиздиловку от Арсения могут только Даша и он сам; и точно никакие не лешие. Но, по правде говоря, Даше очень идёт платье и современная модель кокошника. Возможно, метаславянский панк — это действительно неплохое решение. — Не ревнуй, — мурлычет Арсений и сжимает Антону руку. Тот бурчит что-то вроде «да и не думал даже», но Арсений на это лишь хихикает — ещё как думал. Но Арсений не может променять Антона ни на кого и никогда, ни из-за красоты, ни из-за ума, ни из-за характера. Потому что Антон, такой же неидеальный, как и все вокруг, составляет собой ту самую неидеальность, которую Арсений любит в каждой мелочи. Ему по жизни очень повезло заслужить прощение у богов — и даже благодать в лице этого чудесного двухметрового знахаря, чьё громкое и властное «Гой!» с позволением жечь костёр, заставляет подгибаться колени. Поэтому ни о ком не может быть речи; Арсений отвечает перед Ладой за эту любовь. И за собственное счастье, которое накатывает оглушающей волной, когда они, держась за руки, прыгают через костёр. Которое накатывает на него этой волной каждый день, когда он просыпается и засыпает. Свободный, могущественный и любимый. Все хлопают им, а Арсений притягивает его к себе и целует прежде, чем дать прочитать заговор — они вместе заставляют огонь гореть ярче. И вся деревня оживляется. Ближе к вечеру Арсений бродит поодаль от всех, грея уши о чужие разговоры, пока Антон пошёл участвовать в соревнованиях по прыжкам через костёр, но, конечно, для них костёр развели поменьше. На столбе огня, который полыхает их магией, можно только пожарить лешего, который пытался дать Антону по ушам. Арсений всё ещё вынашивает месть. — Да с Шастуном соревноваться в прыжках бесполезно вообще, они с Арсением каждый год выигрывают, они же длинные. — Ну и я не то чтобы крошка, — фыркает Слава, что повыше Антона будет на самом деле. Арсений усмехается, потому что Антона ещё никто не перепрыгал, но он бы на это посмотрел. Вместо он смотрит на самого Антона, который, счастливый до слюней, общается с кем-то из юнцов в очереди на костёр. Он никогда не опишет словами, как сильно он счастлив видеть его частью этого мира, такой деятельной, такой восторженной его частью, горящей похлеще костров тем, чем они живут — таких слов просто нет. Мира, который их общий — Антон больше не делит мир на материи восприятия. У него есть всего один. — У него в голове целый мир. Он — целый мир, — говорит Антон, и Арсений улыбается. Но или всё-таки два — в одном. Все они немного акция в «Пятёрочке». — А они типа вместе? — спрашивает новоприбывшая юная чародейка на другой стороне улицы Машу; заклинание на усиление слуха — просто кладезь. — Ну, они ни разу прям не выходили на площадь и не говорили, но они не скрывают, как видишь. Поговаривают, что они обвенчаны самой Ладой. Если хочешь, сама спроси, они ребята классные, очень спокойные, — отвечают ей. И девочка действительно, выцепив его взглядом, идёт к нему неуверенно и неторопливо. Кажется, зовут её тоже Машей, и она ещё тоже поспорит с Антоном на звания главного прыгуна, высокая и юркая — только подрастёт. Арсений, глядя на её стеснение, избавляет девушку от необходимости подбирать слова и начинает сам: — Да, мы обвенчаны Ладой, потому что только так нам дали свободу, — Арсений впервые говорит об этом вслух, но он горд их чувствами. — Но, если вы спросите, Мария, я не жалею ни о чём, хотя мы едва были знакомы, — признаётся он, и видит, как девочка застыла с открытым от восхищения ртом. Многие почему-то до сих пор, столкнувшись с магией где-то не в себе, приходят в восторг. — До того, как здесь появилась деревня, я жил тут без возможности выйти. Я знал, что он придет. Я ждал его, потому что был здесь совсем один. Я знал, что он придёт и вместе с ним придет любовь. Он оглядывается на Антона, который зовёт его издалека и машет деревянной медалькой победителя прыжков через кострище так, будто это не иначе карта с бесконечным количеством денег. Для него эта штука, которая будет третьей, намного, намного дороже, потому что на деньги не купишь себя самого. А деревянная медалька — это уже весомо. Это значит, что они всё сделали верно. — И что? — нетерпеливо топчется рядом Маша в ожидании продолжения. Антон подходит к нему и, обняв со спины, укладывает подбородок на плечо. Арсений оглядывается на него и сцепляет их пальцы, а потом говорит с тем же восторгом и восхищением, с которым другие смотрят на них — потому что часть его магии, кажется, по-настоящему началась после их встречи: — И она пришла.

Конец