Вечные 25.

И снова голые стены в совершенно чужой квартире. Слишком тихо. Даже не понимаю, как живя тут три года, я все ещё не могу найти в себе желание назвать это место домом. Пальто аккуратно повешено в шкаф, ботинки как по линейке стоят на полке. Ни пылинки. Воспоминания минувшего мероприятия просыпаются раньше, чем на это рассчитывалось и ноги сами несут меня в ванную. Холодная вода бодрит, светлые слипшиеся пряди мешают обзору, с них капает вода. Из зеркала на меня смотрит все то же надменное и изящное лицо совершенно незнакомого человека. Обрывки картин мельтешат и всплывают перед глазами. Ты также прекрасен, в тебе ничего не изменилось, хотя с чего бы, ведь мы не виделись всего неделю. Твоя улыбка снова заставила тиски крепко сжать мое сердце. И только твой взгляд мог вернуть меня к жизни. И с годами зелень твоих глаз лишь расцветает, как трава, что лосниться на летнем лугу. Я бы мог говорить о них вечно. Новый костюм, что мы выбирали вместе, сидит на тебе также хорошо, как я и думал. Я не мог перестать смотреть. Не могу и теперь остановить поток слез. Пиджак был неаккуратно брошен на кровать. Руки по привычке потянулись к карманам, одновременно с этим открывая балкон. Вид на ночной Лондон действительно завораживает, но он блекнет в моих глазах. Пальцами я нащупываю в коробке последнюю сигарету. Щелкает зажигалка. Я вдыхаю и чувствую как горький яд медленно растекается по венам и туманит разум, заставляя забыться и продолжить медленно убивать себя. На сигареты меня подсадил Блейз, кажется это было ещё во время войны. Дурацкая привычка, ты ее очень не любишь, постоянно просишь меня бросить, а я шуточно посылаю тебя куда подальше. Не буду же я говорить, что именно из-за тебя я нуждаюсь в каждодневной дозе, ведь ты не сможешь подарить то успокоение, которое дарует эйфория от затяжки.

***

Когда же эта драма началась? Я, если честно, уже и не вспомню. В какой из дней я начал смотреть на тебя и вечно искать твою лохматую макушку в толпе? В какой момент я осознал, что ты раздражаешь меня до белой пелены перед глазами из-за невозможности прикоснуться? Из-за невозможности получить от тебя такую же искреннюю улыбку, что ты вечно слал друзьям на переменах. Когда же я почувствовал тот пронизывающий насквозь ужас при мысли о том, что с тобой могло произойти что-то. Я помню Турнир Трёх Волшебников. Помню как сжимал мантию до побеления костяшек, пытаясь сохранить спокойствие и трезвость ума. Страх сковал тело и разум, как только ты вышел на поле сражаться с огромным драконом. Холодный пот слился с дождём, который начал в тот момент моросить. Никто и не заметил моей паники. Наверное, именно после облегчения от твоей победы я и начал что-то подозревать. Ох. сколько же стадий принятия тогда было. Как же сильно я отыгрывал свое раздражение на тебе, сколько обидных слов сказал, сколько раз оставлял синяки на твоём прекрасном лице. Как же сильно в меня вонзались железные осколки, когда ты был с кем-то, уделял хоть кому-то внимание, существовал отдельно от меня. Магическое общество было намного толерантнее маглов, но однополая любовь все ещё осуждалась в чистокровных семьях. Ударяя кулаками о каменную стену, я мог хоть немного выплеснуть накопившиеся чувства. Подростковая влюбленность была похожа на настоящую зависимость. Каждый твой ответ, твой удар, злобный взгляд, были как новая доза. Мне всегда будет слишком мало тебя. А потом началась война. Ты давно простил меня, выслушал мои оправдания, столько раз вытирал слезы раскаяния с моего лица. Как же сильно я перед тобой виноват. Я и тогда это понимал, что мог что-то сделать, ведь выход всегда есть, но я просто не нашел его, а также не нашел в себе сил оставить мать. Те годы запомнились как смесь каждодневных кошмаров в перемешку с бессонницей. Страх был моим вечным спутником. Я всегда был трусом. Истерики, окровавленные ноги и лезвие в правой руке, что хоть немного делало мне легче. И холодная маска безразличия и презрения вне комнаты. Я должен был быть сильным, слабых там не прощают. Я был сильным, когда меня скручивало под Круцитусом у его ног — та боль была почти нестерпимой, казалось, что кости лопаются. Я был сильным когда держал за руку еле живую мать и слушал новый приказ. Я пытался не смотреть на тебя, но я сразу понял, когда ты начал следить за мной. Сошедший с ума мозг иногда принимал это как знаки внимание, но сил уже не было. Нужно было прятаться и исполнять последнее задание. Я думал, что смогу спасти мать и уйти потом спокойно, ведь даже если силы стоять ещё были, терпеть твое равнодушие я больше не мог. Тогда то я и подсел на сигареты. Все мы, как настоящие змеи, сползались в заброшенные коридоры и молчаливо делили свою боль. Дети темной стороны. Все знали, общество никогда нас не примет. Лишь некоторые верили в победу темного властелина. Я же был из тех, кто даже в самой глубокой и темной яме, искал свет. И я нашел. Я всегда украдкой смотрел на тебя, как тогда, так и сейчас ты остаёшься самым ярким светом для меня. Это казалось неправильным и ненависть к себе разъедала меня. Вера в твою победу была непоколебима. Я верил, даже когда твое проклятье располосовало мою грудь, шрамы остались до сих пор. Я был готов слушать унижения до конца своей жизни, был готов умереть прямо во время последней битвы. Я был готов на все, но только не на твою смерть. Если бы ты спросил, я бы не смог назвать из своей жизни момент страшнее. Я видел как тот свет медленно погас в тебе. Слезы сами начали скапливаться в уголках глаз. Нельзя. Ногти одной руки впивались в другую, пытаясь сдержать ту горечь, что, словно цунами, захлестнула меня. Я чувствовал как на местах продавленной кожи появилась кровь. Тьма победила и сейчас не время для слез, да и не будет больше такого времени. Каждая твоя слабость станет причиной для сомнений Лорда. Но я не мог больше ни о чем думать. Сердце разбилось на миллион осколков и самые острые его части медленно впивались в органы. Комок в горле мешал дышать, нестерпимо тошнило от запаха крови и плоти. Но оцепенение не давало пошевелиться. А после события понеслись слишком быстро. Я даже не сразу смог всё понять. Ты был жив. Пора бы перестать удивляться твоей везучести, чёртов золотой мальчик. Когда осознание накатило, слезы счастья полились по моим грязным щекам, выставляя меня полным идиотом перед другими, но мне было абсолютно плевать, те же слезы текли по щекам моей матери. Все, кто верил в свет, почувствовали хлынувшее облегчение. Я снова мог дышать. Ты победил. Ты вновь победил смерть. В который раз выиграл меня. Я упал, колени упёрлись в жёсткую и пыльную землю. Руками я попытался спрятать свой позор. То счастье, что посчитали бы позором. Я даже не сопротивлялся, когда меня вязали. Всё мое внимание было приковано к толпе окружившей тебя. Возможно тогда я и поверил в существование бога, ведь в тот момент для меня им стал ты. В этом не было сомнений, тот свет, что окружил тебя, был подтверждением. Я был готов к тому, что больше никогда не увижу тебя, да я и не хотел встречать твой холодный, полный презрения взгляд. Я был предателем, грязью, что даже видеть тебя была недостойна. Метка на руке горела и была напоминанием того, кем я являюсь. Она держала меня в узде, испепеляя надежду на лучшее. Ту надежду, что ты вновь подарил мне, когда дал показания на суде. Я был совершенно не готов увидеть тебя. Был слишком жалким в тот момент. Все это было слишком для меня. Твой голос прогремел, как гром среди ясного неба, заставив всех остальных затихнуть. Ты снова спас меня, снова заставил проиграть, в очередной раз указал мне моё место. Я ненавидел тебя также сильно, как и любил. Но ещё больше я ненавидел себя. А после все было как во сне. Последующие суды, разбирательства, часы проведенные на допросах под сывороткой правды. я рассказывал все, что знал. Момент, когда отца сажали в Азкабан. Я мало что чувствовал, всё проходило будто сквозь меня. Я держался из последних сил, не давая себе упасть. Ведь если бы упал я, на земле бы оказалась и мать. В этом огромном мире, где все такие как мы, стали изгоями, у нас больше никого и ничего не осталось. Конечно, жизнь уже не была прежней, те годы не прошли бесследно для нас обоих. Ты не представляешь, как я был тебе благодарен, когда шагнул в стены полуразрушенного родового поместья. Всё здесь было вычищено аврорами, не осталось ни одного тёмного артефакта. Лишь потемневшие пятна крови, разрушенные стены в некоторых комнатах, отсутствие мебели и обугленные от пожаров обои, напоминали о том, что пережил этот дом. Но все же тогда, это место оставалось моим домом. Местом, где я рос. Местом, пропитанным воспоминаниями. Ты помог мне вернуть его. Я бы никогда не смог отплатить тебе, да и нечем тогда было. Все наши счета были разорены. Времени не было даже на послевоенную депрессию. Я отказался от дополнительного года обучения в Хогвартсе и с помощью уцелевших связей начал выбираться из ямы, в которую нас загнал отец. Я до сих пор люблю его и не могу ненавидеть по настоящему, но тремор на руках матери так и не прошел, увы, прощения он не дождется. В тот же день, ночью я прокрался в ванную и достал кривой нож. Лезвие полоснуло по потемневший после смерти лорда метке. Орать хотелось нестерпимо, но моя палочка осталась у тебя. Все крики пришлось сдерживать и сжимать кусок ткани в зубах. Резать плоть, особенно свою, оказалось очень неприятно. Запах собственной крови все ещё иногда не даёт мне покоя. Её было слишком много, но ненавистный рисунок был навсегда стёрт, как и кусок кожи. У матери не было метки, в ту ночь я впервые почувствовал как начинаю оживать. Год пролетел очень быстро, иногда я мог ни спать и ни есть по нескольку дней. Газеты и вывески пестрели твоими колдографиями, все восхваляли героя спасшего всю магическую Британию. Я мог видеть тебя лишь на фото и совру, если скажу, что мне было достаточно. На всех них ты улыбался. Я просто не мог выбросить те газеты. Они копились на комоде, а после их выносили отчаявшиеся домовики. Портреты, что уцелели после войны, часто принижали меня, но я просто привык к их вечному недовольству. И вот пришло то самое заветное письмо. Так я не волновался, даже когда ждал первого письма из Хогвартса. Заучка Грейнджер создала проект по реабилитации детей темной стороны. Министерство почти сразу одобрило его и взяло под защиту детей пожирателей, которых оправдали на суде. Я попал в число первых. Мне предложили учебу в разных местах с дальнейшим возможным трудоустройством. Не будем вспоминать о том, сколько волшебников было против этой идеи. Но на этот раз я согласился. Выбор был очевиден. Я не смог больше терпеть и отправился учиться на аврора, ведь туда же ушёл и ты. Увидеть тебя вживую спустя почти год, было сродни глотка прохладной воды после долгого времени на изнуряющей жаре. Я не мог отвести взгляд. Чувство радости, лишь от вида твоих смоляных кудрей охватывало сердце и грело душу. Но я всё ещё был предателем и не осмеливался сделать и шага в твою сторону. Твой свет был настолько ярок, что тень в которой я погряз, полностью поглотила меня. Пару месяцев я лишь украдкой бросал не читаемые взгляды в твою сторону. Но, как обычно, ты спутал все мои карты и снова сделал то, чего от тебя никто не ждал. Я пытался смириться с тем, что теперь до конца жизни буду никем. Но все оборвало твое: — Привет, Малфой, давно не виделись. Тут свободно? С выражения моего лица можно было писать картины, я уверен. Это подтверждала веселая искорка в твоих бездонных зелёных глазах. И видимо мое молчание ты принял за положительный ответ и в наглую уселся рядом. Пообедал. Попрощался. И ушел. А я ещё пару минут пытался вернуться в реальность, что выходило, мягко говоря, плохо. Именно с того дня изменилось все. Помимо свободы, поместья и своего существования, ты подарил мне нечто незаменимое и такое желанное на протяжении всех этих лет — своё внимание. Никогда не забуду выражение лица рыжего Уизела, когда ты поздоровался со мной в коридоре. Или момента, когда мы начали спокойно разговаривать ни о чем, на перерывах между занятиями. Я никогда не был так счастлив. Мы вели себя как приятели, а для остальных были похожи даже на какое-то подобие друзей. Помню, мать часто говорила о том, что я начал светиться. Это ты поделился со мной своим светом. На правах приятеля я смог даже прикоснуться к тебе, не в порыве драки, а так, просто небольшое похлопывание по плечу, но этого хватило, чтобы заставить моё дыхание сбиться, щеки покрыться румянцем, а руку убрать за спину. Никто этого даже не заметил, я хорошо умел притворяться. Может и не сразу, но я стал бывать в компании твоих друзей всё чаще. Не знаю, действительно ли им было интересно со мной, но ты не умел врать. Я чувствовал, что действительно могу что-то значить для тебя, и не важно, что ты видел во мне только приятеля. Но в один из дней, после учебы, за тобой зашла она. Во время войны я почти не обращал на неё внимание, а за прошедший год девушка полностью изменилась. Мелкая Уизли. Даже для обзывательств больше не было причин: пышные формы и подтянутое спортивное тело, Джиневра попала в команду по квидичу и из низкой, замызганной девчонки, которой была в школе, превратилась в настоящую красавицу. А я же. похудел и походил на ходячий скелет. У нее ярко выраженные глаза цвета лесного ореха в обрамлении густых тёмных ресниц. У меня же их можно было сравнить лишь с выцветшим асфальтом, в которых уже давно погасло что-то, а обрамляли их тусклые редкие реснички. У неё пухлые губы, румянец на щеках. Кожа, что золотилась от многочисленных веснушек, что так ей шли. А я всегда обладал аристократической, почти нездоровой бледностью, с выделяющимися венами и губы у меня были тонкими, едва заметными. Её волосы были намного ярче, чем у брата: длинные, яркие, рыжие пряди сверкали на солнце. А мои волосы очень подходили к коже: светлые, белесые, такие же никакие, как и я сам. У нее была ослепительная улыбка и приятный для девушки рост. А я был долговязым и мои улыбки были похожи на усмешки. Милая, очаровательная и прелестная девушка, что так изменилась с Хогвартса, предстала передо мной во всей красе. Я же, призрак с чёрными залежами под глазами, кошмарами до истошного крика, жутким шрамом на левом предплечье, ни мог даже подумать о соперничестве с ней. Она была такой яркой. Тем более, по одному взгляду на тебя, было все ясно. Я горестно пытался не обращать внимание на то, как мои любимые зелёные глаза влюблённо смотрели на девушку. На смуглой коже то и дело выходил румянец, а с лица не сходила улыбка. Тогда то я и узнал, что вы возобновили отношения, после победы над Темным Лордом. Меня медленно окатило ледяной водой, вышибая все связные мысли из головы. Быстро попрощавшись, я ушёл, ссылаясь на плохое самочувствие. К такому я точно не был готов, не рискуя аппарировать, я достал портключ и очнулся уже в зале поместья. Горло сдавило, очень знакомое ощущение резануло по внутренним органам. Что-то умирало с каждым шагом на пути в ванную. Благо матери тогда не было дома. Я сел на холодный пол и понял, что снова попал. Вспоминая те счастливые влюбленные глаза, что смотрели сквозь меня, я чувствовал нарастающую тошноту. Мой Гарри, никогда и не был моим. Дальше дни проходили, как в хорошем спектакле: я слег с лихорадкой на пару дней и смог со временем научиться держать маску хорошего товарища. Все чаще ты проводил со мной свободное время. Я давал тебе советы, выслушивал смешные истории из Норы. Переступив через разбитое сердце, рекомендовал подарок для любимой. Ты был все ближе. Я мог прикоснуться к твоей коже или взхломатить кудрявые волосы, поправить очки. Я тонул в тебе, увязая все больше и больше, не питая надежду вынырнуть. Время шло и учиться становилось труднее. Твой друг, Уизел, сделал предложение своей зубрилке и они назначали дату свадьбы. Им было не до тебя. И ты решил добить меня тем, что начал таскаться за мной повсюду. Пару раз даже появлялся в Мэноре и ночевал в свободных комнатах. Твоя зубная щётка стояла в моей ванной. А маме ты подарил белого пушистого кота и вы часто с серьезными лицами обсуждали то, что мистеру МаккЛинфилу чёрная подстилка совсем не к лицу. А я в этот момент пытался не смеяться. Все чаще я чувствовал, как что-то кололо внутри меня. Это была крохотная надежда, которую я как мог, пытался прятать глубинах своего сознания. Но ты. назвал меня по имени. И продолжил так делать постоянно, нарочно обращаясь ко мне слишком часто и растягивая его, будто пробуя на вкус. Надежда взметнулась и распахнула свои крылья, укутывая моё израненное сердце в свои объятия. Я был счастлив — ты делал меня счастливым. До того дня. Видимо с рыжей у вас было не все гладко. Это не могло не радовать. Ведь ты напился и ввалился в поместье, не предупредив меня, в невменяемом состоянии. Я повел тебя в постель, слушая недовольное бормотание. Но после того, как я закрыл дверь, ты будто ожил. Силой прижал к двери и навалился сверху, смотря прямо в глаза. Очки видимо где-то потерял и щурясь, был настолько беззащитным. Но думал я не про это. Жар охватил всего меня, бледная кожа покрылась некрасивыми алыми пятнами и я, все ещё оставаясь единственным разумным тут существом, попытался отстранить тебя. А потом. Ты резко впился в мои губы глубоким требовательным поцелуем, и… я поплыл. Полностью перестал сопротивляться, отдаваясь твоему напору. Ты держал мои руки у двери, перекрывая пути к отступлению. Внизу живота нищадно тянуло — я никогда прежде не испытывал такого возбуждения, как тогда. Жар полностью охватил меня, ноги подкашивались. От тебя несло огневиски и я чувствовал себя не совсем правильно, но какой в этом есть смысл, когда ты наконец попал в мои руки. Твое возбуждение тоже отчётливо чувствовалось. Ты отстранился и вновь взглянул в мои глаза. Я улыбнулся, наконец-то я смог обрести то, чего ждал так долго, но последующая фраза прошлась как ножницы по моим венам. — Ты же простила меня, Джинн? Сердце остановилось. Я всеми силами попытался оттолкнуть тебя. К тому моменту ты уже расслабился и это вышло намного легче. Я заперся в туалете и осел на пол. Слезы лились нескончаемым потоком, а желание тошноты никуда не пропадало. Все мое естество будто вывернули наизнанку. Тогда я понял, что больнее мне уже никогда не будет. Почему так горько? В мире столько людей, он не должен кончаться на одном человеке. Но почему тогда я чувствую себя кем-то, только рядом с тобой? Я дотрагивался до своих губ, надеясь навсегда запомнить этот момент, ведь такого больше никогда не повторится. От этого становилось только хуже. Я провел там всю ночь, пытаясь сдерживать всхлипы, которые упрямо рвались наружу. Я не стал рассказывать тебе про тот случай — это была всего лишь ошибка, проявление моей слабости. Ты помирился со своей прекрасной девушкой и под конец обучения сделал ей предложение. Меня же попросил быть свидетелем. С того дня я держался отстранённо, но это было слабо заметно. Свадьба была шикарной, и скрежет острых ножей, что резали меня на куски, когда вы произносили клятвы, заглушили блестящие фанфары и плачь гостей. Я улыбался, я был рад за тебя, очень рад. Настолько, что заплакал, а точнее впал в неистовую истерику на пару часов, выдирая клочьями волосы и пытаясь не убиться об стенку. Но свадьба все равно была красивой. Это стоило того, чтобы увидеть тебя в костюме и с уложенными волосами. Рука так и тянулась заправить прядь непослушный кудрей за ухо, но это вовремя сделала твоя невеста и я вспомнил, где мое место. Вот так, мой милый Гарри, и проходила моя бессмысленная жизнь. С твоей свадьбы прошло ещё три года. Мы вместе пошли работать в Аврорат и стали напарниками, все время на работе ты был со мной. Почти все свои выходные мы проводили вместе. А ты дурень, так часто пытался найти мне хорошую девушку и наладить личную жизнь. Тиски стягивали мое сердце, как только я замечал засосы, которые твоя собственница оставляла на смуглой коже и ты так мило смущался, когда на это указывали. Я лишь смеялся. Все было хорошо, должно было быть, я пытался сделать так, чтобы все было хорошо. Недельная командировка показала мне, что даже на такой небольшой срок, я уже просто не могу оставаться без тебя. Ты стал воздухом, которым я дышу, но который мне не принадлежит. Сегодня был прекрасный вечер. Благотворительный бал. Ухажеры в разноцветных костюмах и дамы в пышных пестрых платьях, вместе кружились под живую музыку. Я вернулся вовремя. Как обычно, мы вдвоем стояли в углу, так как никто из нас не любил внимание. Джиневра опаздывала и ты начинал переживать, я обратил на это внимание, ведь ты никогда не переживаешь без повода. Но она все-таки пришла, в прекрасном лазурном платье, которое видимо сшили на заказ. Я стал как член семьи и спокойно беседовал с вами, когда вы обошли меня с обоих сторон и сказали одну прекрасную новость. Вы ждали ребенка. Я, возможно, был рад, уже не помню. Стало как-то не очень хорошо, видимо перепил шампанского. Я поздравил будущих родителей и аппарировал в свою квартиру.

***

На чем мы там остановились? Ах да, сигарета, ночной Лондон и я, стоящий на балконе. Я почувствовал что-то влажное на щеках, возможно туман. Стало как-то, ну совсем невыносимо. Матушка уехала в Париж два года назад, оказывается там остались наши дальние родственники, и мы редко видимся. Я уже и не общаюсь ни с кем из прошлых друзей. Вся моя жизнь вертится лишь вокруг тебя. Я работаю с тобой, отдыхаю с тобой, всё что я когда-либо делаю, чаще всего происходит с тобой. Сигареты — это яд, что я вдыхаю, когда тебя нет рядом. И ты попросил меня быть крестным твоего первого ребенка. Я долго простоял на улице, смотря как город засыпает. Так ведь, будет всегда. У тебя появится ребенок, я стану его крёстным. У меня появится ещё одна связующая с тобой нить, боль, что в принципе теперь не проходит, станет ещё сильнее. Стены в этой ужасно пустой квартире, слышали слишком много криков и возможно их станет больше. Я думаю, что ты тоже любишь меня, Гарри, я уверен в этом. И раз любишь, то сможешь простить. Я так виноват перед тобой. Считай меня бессердечным эгоистом. Сколько бы я не пытался, но не могу больше ничего сделать. У меня больше не осталось сил. Ты сможешь забыть меня, я знаю, я хочу верить в это. Я просто хочу чтобы ты не смотря ни на что, продолжал жить. Прости меня. Сейчас, когда я смотрю на то, как ты играешь с маленькой Лили и, смеясь, треплешь ее кудрявые, рыжие волосы, я не могу не улыбнуться. Раз в год ты все также льёшь горькие слёзы, что делают мне так больно, но ты всё равно справляешься и я очень рад за тебя, правда. Не думаю, что ты до конца меня простил, но время идёт и я буду молиться на то, чтобы все было хорошо. Ведь ты уже такой взрослый и тебе 32, а мне всегда будет 25. Спасибо тебе за все, мой герой, навечно твой, Драко Малфой.