jazzy

С такой легкой глазной инфекцией, которая его и подкосила, в госпиталь обычно не отправляют, но снайперы, как водится, в армии на особом счету. И все-таки факт остается фактом: это невероятно унылое занятие — днями напролет сидеть взаперти с целой палатой надрывно стонущих солдат, половина из которых наверняка помрет к концу месяца. Скука, в общем, смертная. Огата всегда с трудом переваривал умирающих, и даже с опытом терпеть их не научился, хотя этого опыта у него набралось как раз предостаточно: война-то в полном разгаре. Из угла комнаты доносится громкий шум. Одна медсестра взвизгивает, другая — выругивается. Огата не особо понимает, что происходит вокруг: перед глазами застыла мутная пелена, из-за которой мир видится палитрой неясных, смазанных цветных силуэтов. Он вообще ни черта не видит. До него доносится стук металлического подноса и радостные возгласы собратьев по оружию. — А ну-ка разошлись по койкам, — прикрикивает одна из сестер (Тошико? Йошико?) на нарушителей спокойствия, и по палате проходится еще один залп смеха. А потом все опять возвращается на круги своя. — Так и с ума сойти можно, — бормочет Огата, поднимаясь на ноги. Все тело ломит: болят и шея, и бедра, и, как ни странно, место посередине позвоночника. — Куда намылился? — останавливает его другая медсестра (Аой, эту-то ни с кем не перепутаешь). — А, это ты. Черт с тобой. Но куда идешь-то? Огата неопределенно обводит рукой вокруг. — В сад, — покладисто отвечает он, — в столовую. Куда угодно. — А, в столовую, — повторяет Аой. — Кто-то из пациентов сегодня устраивает там представление. Кажется, будут играть музыку. Огата удивленно моргает. — Это не запрещено? — Кто знает, — она пожимает плечами. — Но оживить это местечко не помешает. Солнце уже в закате; Огата чувствует в воздухе странную, еле ощутимую неподвижность, какая всегда бывает по вечерам. Это время суток ему не нравится. С прогулкой по саду он разделывается быстро: всего два круга — и на него снова накатила скука. Дневной свет медленно меркнет, половина неба уже окрасилась в темно-синий, словно бы по ней неуклюже провели большой кистью. Значит, надо идти в столовую. Там уже расчистили место под сцену и расставили стулья, а теперь настраивают инструменты: к обычному шуму госпиталя добавилась какофония струн, зажатых на пробу. Судя по звуку, кто-то играет на кокю, отчего к нему уже подтянулись желающие послушать народные деревенские песни со своими заявками. Огата находит пустой стул, прищуривается, чтобы определить чистоту сидения, и, удовлетворившись результатом, садится. Наконец звучит музыка. Музыканты начинают с какой-то легкой мелодии, а затем переходят к чему-то более резкому и шумному — что-то из того, что можно услышать в квартале красных фонарей. Какой-то солдат взбирается на стол и, ободренный свистом своих друзей, громко приглашает на танец одну из медсестер за соседним столом. Аой была права: не прошло и часу, как столовая ожила. Не прошло так же и часу, как к Огате кто-то подсел. — Даже поесть ничего не взял? — Нет. Здешняя еда все равно вкусом не блещет. — Понятно, — незнакомец ерзает на месте, роясь в карманах и неловко тычась локтем в Огату. — Вот, держи на случай, если все-таки проголодаешься. Он протягивает знакомую жестянку из-под леденцов. — Целая коробка, — дразнит Огата, — и одному мне? — Вернешь потом, только все не ешь, — возражает незнакомец. Он на секунду отворачивается, чем-то отвлеченный, и только в этот момент Огата понимает, что размытая белая полоса на его лице — это вовсе не игра света, а просто бинты. — Ты новенький? Не видел тебя здесь раньше. — Нет. — Огата избегает столовой, потому что бродить вслепую по помещению, где подают обжигающе горячий и отвратительно пресный суп, — идея не из лучших. — Я тебя тоже здесь не видел. — Правда? Ты что, спал, когда… — незнакомец заметно вздрагивает и поворачивается к нему. Хмурится, что ли? — А, твои глаза. Болят, да? Огата уже привык к этой боли. — Еще как. — Теплые компрессы помогают, — продолжает незнакомец. — Я могу… — И тут резко гаснет свет. По залу разносится хихиканье и встревоженный ропот, вот только музыка все продолжает играть, и все тактично замолкают. — Электричество вырубилось. Частое явление в последние дни. У верхов, должно быть, совсем закончились деньги. — Я вижу, — язвительно отзывается Огата. Резервному генератору еще потребуется время, чтобы заработать. Однажды во время такого внепланового отключения света у пациента с соседней койки случился сердечный приступ, и никто этого не заметил, пока вновь не подали электричество. То еще воспоминание, конечно. Огата открывает жестянку и вытряхивает леденец себе на ладонь. Катает выступающие края звездочки между пальцами. — Какого он цвета? — Белого. — Огата бросает его обратно и достает еще один. — А этот красный. Эй, это мой любимый вкус, не ешь! Огате больше нравятся синие, но он принадлежит к тому типу людей, которые тем более не хотят повиноваться, чем больше ждешь от них послушания. Ничего поделать с этим он не может: злоба и мелочность давно уже въелись в его плоть и кровь. Он кладет леденец в рот. — Поздно. — Придурок, — недовольно бурчит незнакомец, выхватывая жестянку из его рук. — Так, в пайке их обычно три, один я на днях съел, так что… — он встряхивает коробку. — О, вот и последний. Огата тянется к тому месту, где — по его мнению — находится ладонь незнакомца, просто чтобы поиздеваться над ним, но тот хватает его за запястье. — Ты что делаешь? — Чего? — Что… зачем ты тянешься к моей ширинке? — Разве это не твоя… — О, Огата просто слишком размахнулся: ладонь незнакомца лежит на колене. — Я плохо вижу. Перед глазами размытые цветные пятна. — Я заметил, — незнакомец опасливо отпускает запястье Огаты, неловко откашливается и убирает жестянку обратно. — Я пойду танцевать, — говорит он, — хочешь со мной? Огата выгибает бровь. — Прибереги свое дружелюбие для кого-нибудь другого. — Танцевать не любишь? — незнакомец встает. — Ну, как знаешь. Он уходит, и Огата наблюдает, как кто-то из его друзей обнимает его за плечи с громким: «А, Саичи! Вот ты где!» — и задвигает эту встречу, сладкую и мимолетную, на задворки своего сознания. Импровизированный ансамбль скачет по жанрам, и в этот раз они останавливаются на чем-то быстром и явно западном. Цуруми точно должен знать, что это за мелодия, думает Огата и раскусывает леденец. И только он решает, что пора бы уйти, как в его стол врезается вращающаяся в танце парочка. — Извини! — кричит один из них, пока его друг сгибается пополам у его ног. — Нома, вставай… о, черт, ты уже в стельку. Вот что-что, а пьянство в военном госпитале уж точно запрещено, в этом Огата уверен. Может быть, ему удастся доставить кому-нибудь неприятностей, просто потехи ради. Он уже берет курс к выходу из столовой, но едва не сталкивается нос к носу с приближающимся к нему человеком. — Эй! — вскидывается тот, и — о, это же Саичи. — Осторожнее. — Слышал, тебя зовут Саичи. — Вот так неожиданность. — Уже соскучился по мне? — Мы с тобой еще не дошли до стадии личных имен, — отвечает Саичи, поглядывая через плечо. — Потанцуй со мной, а? Я поведу. — Я не танцую. — Считай это платой за угощение, — говорит ему Саичи, и Огата едва успевает отреагировать, прежде чем тот хватает его за локоть и уводит прочь. — Медсестры будут искать среди моих друзей, поэтому они вряд ли заметят меня, если я буду с кем-то другим. — Заметят, если я наступлю тебе на ногу и ты заорешь. — Я просто стисну зубы, — обещает Саичи. — А вообще, постарайся наступить не слишком сильно. Огата чувствует, как его ставят в позицию. Саичи кладет одну руку ему на плечо, а другой сжимает ладонь. — Представь, что мы просто пара приятелей, которые решили подурачиться, — заговорщицки сообщает он и ведет Огату за собой. Рядом с ними два солдата пародируют романтическую сцену из популярного кинофильма под хохот окружающих. Огата никогда не понимал этого романтического пафоса. — Расслабься слегка. Огата заставляет себя расслабить плечи. — Зачем ты вообще прячешься от медсестер? — он замолкает, обдумывая собственный вопрос. — Отверг чье-то признание? Саичи краснеет. — Нет, я бы никогда… — его лицо выражает настоящую бурю эмоций, пока он подбирает слова. — Меня здесь быть не должно, — признается Саичи, — но моего лучшего друга завтра отправят обратно на фронт, и я собираюсь пробраться на борт корабля и поехать с ним, так что… Огата цокает языком. — Очень преданно с твоей стороны. Саичи смеется, и этот смех звучит так добродушно, что Огате хочется, чтобы его зрение немного прояснилось и он смог хоть мельком увидеть выражение на лице Саичи. — Я дал обещание. — Важное, должно быть. — Так и есть. — Дай угадаю, связано с женщиной? Саичи молчит. Может, и с женщиной. В конце концов, так все обычно и бывает. Огата решает сменить тему: — Ты из какой дивизии? Саичи сильнее сжимает его ладонь. — Из Первой. — Хах, — вырывается у Огаты. — Так ты из Токио? — Не осуждай, — ворчит Саичи и без предупреждения поворачивает Огату в танце. — Хотя лучше уж слушать, как ты высмеиваешь мою префектуру, а не то, что обычно говорят другие. Огата впивается в него ногтями, чтобы удержаться на ногах, и с удовольствием отмечает вызванное этим жестом шипение. — И что же они обычно говорят? Сердитый смешок. — Ты правда не знаешь? Уголком глаза он видит зажигающиеся пузырьки света. Кто-то принес свечи. — И тем не менее, ты все так же стремишься вернуться к своему взводу. — Что поделать. Долг есть долг. — Саичи заводит их за угол, подальше от толпы, и отпускает руки Огаты. — Спасибо за помощь, господин незнакомец, — он хлопает Огату по плечу. — А теперь я пойду готовиться к своему грандиозному побегу. Огата закатывает глаза. — Иди-иди. — Ради твоего же блага, надеюсь, что больше не свидимся, — он уже собирается уйти, как вдруг мелодия меняется. — О, — Саичи медлит. — Моя мать любила эту песню. Из столовой доносится чей-то радостный рев, сопровождаемый женским визгом и умиленными «о-о» на заднем плане. Отвратительно. — И что? — Сделай одолжение, — начинает Саичи, — станцуем еще раз? (Вот, что должно было за этим последовать: Огата морщится. — Нет, — говорит он, и Саичи пожимает плечами и соглашается: — И правда, чего это я. И на этом все заканчивается. Но ничего подобного не происходит. Матери — матери. Матерь его, начало всех начал, его прелестная мать с выбившимися из пучка волосами, нежный изгиб ее пальцев на тушке рыбы, которую она разделывает. Мама, о, мама дорогая.) Огата переступает с ноги на ногу. — А мне что с этого? — Еще один леденец? — предлагает Саичи. — Не знаю, сам решай. Но решай с умом, — быстро добавляет он. Честно говоря, Огата и сам не уверен, чего от него хочет, но… — Конечно, решу с умом. Неужели ты совсем не доверяешь своему товарищу по оружию? — Я даже имени твоего не знаю, — возражает тот, — и звания. Может, я разговариваю со старшим. — Разве это имеет значение? — Так бы Огата лишился всякого удовольствия. — Не тормози, а то песня скоро кончится. — А она короткая, — соглашается Саичи, шагнув ближе. — Не возражаешь, если на этот раз мы сделаем все по правилам? Огата морщит нос. — Пристрелю, если попытаешься меня прогнуть, — угрожающе цедит он и мысленно напоминает себе расслабиться, когда пальцы Саичи сжимаются на пояснице. В темноте он видит еще хуже, чем обычно. Ему нравится представлять, как яркий свет из столовой косо падает на стены, прорезая резкую линию сквозь тени. Но в столовой полумрак, как при первых лучах зари, и вечер, должно быть, совсем безлунен, если свечи горят так ярко. Огата закрывает глаза и растворяется в ощущениях. — Мы начнем, — шепчет Саичи, — с обычного вальсового квадрата. — Он касается носком ботинка ноги Огаты, и Огата позволяет ему направлять себя. — А затем сделаем еще один, и когда ты будешь стоять уверенно, мы перейдем к вращениям. — Их движения становятся свободнее, и они, покачиваясь в танце все смелее и смелее, делают поворот. — Вот так. Огата едва успевает передвигать ноги в такт, но Саичи бережно прижимает свои лодыжки к его, поддерживая на каждом шагу. Слишком заботливый парень. — И где ты научился так танцевать? — Моя мать, — начинает Саичи, ведя Огату за собой, — однажды побывала в большом городе и увидела там, как богатые девушки кружатся в красивых платьях. А потом она вернулась домой, обернула вокруг талии старую шаль и танцевала, напевая нам колыбельные. Огата удивленно моргает. — По дому соскучился? — Давно уже. — Они медленно останавливаются, а музыка все продолжает играть. — Хотя так ведь не говорят, да? Если не осталось дома, куда можно вернуться? Уголок губ дергается вверх, но Огата и сам не знает почему. — Значит, тебе одиноко? Саичи фыркает. — Я бы назвал это по-другому, — отвечает он, — но можно и так сказать. Темнота, кажется, шепчет заверения в том, что все языки останутся за зубами, а секреты уйдут в могилу. Теплые ладони Саичи все еще держат Огату — так же аккуратно и мягко, — и сам он так обаятелен, что Огата не может не подумать, а стал бы Цуруми ревновать. — Я… — выдыхает Огата и подается вперед, жалея, что не может видеть выражения на лице Саичи. - Вот, что могло бы произойти: Едва Огата касается его губ (еще и с промашкой — попал только в уголок), как Саичи шарахается. После Огата вытирает кровь со рта — губу прикусил, черт возьми, — и широко улыбается. — Бьешь слепого? Не очень-то галантно с твоей стороны. Саичи выругивается. — Что ты, по-твоему, делаешь? — шипит он. Огата не может точно определить источник этой враждебности. И все же инстинкты никогда его не подводили — ни разу, за исключением Юсаку, но то была не его вина. — Сам оставил выбор за мной. — Я сказал, выбирай с умом. — Я подумал, это вполне себе приемлемая плата, — ухмыляется Огата, — учитывая наши обстоятельства. Вздрогнет ли он после этого? Огата не видит, но очень на это надеется. Удар-то был тяжелый. — А знаешь, ты тот еще ублюдок. О, это забавно. Это просто, блять, прелестно. — Не в первый раз слышу. Огате, наверное, лучше уйти. И все же что-то в нем жаждет подлить масла в огонь, вывести Саичи из себя, ведь такой безрассудный человек, как этот, не должен… (Не должен оставаться безнаказанным. Не должен быть таким добрым после той кровавой бойни, свидетелем которой он был на службе в Первой дивизии. Не должен был приковать к себе внимание Огаты одним лишь танцем и смехом, потому что ну что за черт, как это вообще называется?) — Да ладно, Саичи, — провоцирует Огата, — ты ведь тоже немного пришибленный на голову. Я же все вижу: как ты говоришь о войне, как все еще стоишь здесь и слушаешь. — Он утыкает Саичи палец в грудь — только упс, это ключица. — Как реагируешь на меня. — Ты… — Огата едва успевает понять, что происходит, как его поднимают за шиворот и припечатывают спиной к стене. Он начинает инстинктивно отбиваться локтями и коленями, но Саичи хватает его за волосы и целует… - Он поднимает руку с плеча Саичи и щелкает его по лбу. Выходит немного выше, чем он намеревался, но тот все равно отшатывается. — Что ты делаешь? — спрашивает он, отпуская руку Огаты, чтобы потереть больной лоб. — Чувствую себя униженным. — Огата складывает руки за спиной и отступает на шаг назад. — Я передумал. Никаких больше танцев. — Но у нас была сделка, — напоминает Саичи, и его голос звучит так, как будто бы тот дуется. — Я ее аннулирую. — Мудак. Огата чувствует, как ухмылка становится шире. — Мог бы и получше что-то придумать, — дразнит он. Сдерживается, чтобы не потрепать Саичи по голове, а потом думает: «Да черт с ним», — и все равно треплет. Короткий ежик волос щекотно колется в ладонь. Огата отдергивает руку, прежде чем Саичи успевает отбить ее. — А теперь вали, — приказывает Огата, и как раз в этот момент музыка на заднем фоне сменяется на что-то другое. — Тебе там куда-то идти надо было. Огате искренне хочется увидеть его лицо. Этот вихрь эмоций, замешательство, раздражение. Но темнота уже протянула свои руки к фигуре Саичи и теперь уводит его все дальше и дальше, укутывая покровом ночи. Он уходит, с раздражением бросив на прощание: «Береги себя, маленький засранец». Оставшись в одиночестве, Огата прислоняется спиной к стене и утыкается взглядом в потолок. Он лезет в карман за сигаретой и только потом вспоминает, что медсестры конфисковали его пачку еще несколько дней назад. Может быть, он сможет… Стоп. Его ногти натыкаются на что-то маленькое и твердое. Огата цепляет из кармана знакомую звездочку, впившуюся лучами в подушечки его пальцев. Он кладет леденец в рот. Красный. Хах. Вот же дурак, думает Огата и улыбается в темноту.