Growth/Рост

Когда Малфоя доставили из Азкабана в больницу Святого Мунго, его волосы были коротко острижены. Гермиона с трудом узнала его: только кожа да кости и никаких белокурых локонов. Ей запомнились мигающие вспышки, целители и авроры, снующие по коридорам. День его освобождения… — Без сознания. — Как давно? — Жизненные показатели нестабильны. — Как долго он пробыл с дементором? Слова сливались воедино, суматоха продолжилась. По истечении двух месяцев он все еще был без сознания. Ей сказали, что дементор не забрал его душу целиком. Оставалась вероятность, что он может очнуться. Они поместили его в отделение недугов от заклятий. Для такого необычного случая в крыле Януса Тики организовали дополнительную палату. Он просто лежал там, худой как скелет, вперив невидящие серые глаза в потолок. Совсем не двигаясь. «Ничего не осознает, не реагирует». — говорилось в его анамнезе. — «Необходима паллиативная помощь». Он снова набирал вес. Круглосуточный стационарный уход помогал с этим. Со временем впадины на его щеках исчезли, румянец вернулся – он снова стал выглядеть как Драко Малфой. И он оставался таким, словно застыл в янтаре, замер в моменте. Только волосы изменились - отросли. Она думала о том, чтобы отстричь их. Сказала себе, что сделает это, как только они дорастут до его плеч. Если они спутаются или сваляются, это создаст дискомфорт. Но она чувствовала себя неуютно при мысли о том, чтобы нависнуть над ним с ножницами. В большинстве случаев для ухода использовались заклинания, но волосы были капризны. Ей не хотелось делать ему еще одну халтурную прическу в стиле Азкабана. Она подстрижет его, когда он станет походить на своего отца. Это будет более, чем веским основанием. Но вместо этого длинные волосы подчеркнули, насколько он не был похож на своего отца. Черты лица были не такими резкими, а губы – пухлее, c опущенными вниз уголками. Это заставило ее осознать, что Драко Малфой не был копией своего отца. Он был кем-то другим, и его жизнь утекала, словно песок в песочных часах. Она даже не понимала, осознавал ли он это. Она стала говорить с ним. Не нарочно, но так просто получилось. И сначала это были всего лишь рассказы. Но после стольких однообразных разговоров с Локонсом было необычно говорить с кем-то, кто не перебивал и не уходил, когда она рассказывала о прочитанных книгах, своих друзьях и своих исследованиях по исцелению рассудка, в то время как усаживала его в кресло, расчесывала ему волосы и накладывала чары. Она понимала, что на самом деле он не слушал ее. Когда его волосы доросли до локтей, она осознала, что с ними нужно что-то сделать. Она расчесала их, но так и не смогла заставить себя их подстричь. Это было единственным, что отражало в нем течение времени. Она замерла в нерешительности, а затем отложила ножницы в сторону. Осторожно перебирая пальцами, она заплела его волосы в косу, убирая их от глаз, и завязала её лентой для волос. Гермиона обошла вокруг и внимательно посмотрела на него. Она достала зеркало, держа его так, чтобы он мог видеть свое отражение. Их лица были рядом. — Видишь? — сказала она. — Ты — не твой отец. Его рука дернулась, длинные пальцы сжались, и она увидела, как двигаются его зрачки, словно пытаясь сфокусироваться. Ее голос застрял в горле. — Малфой? Это было все, что она успела произнести, прежде чем все мониторы погасли, а комната наполнилась звуками и цветными огнями. Целители наводнили комнату, и Гермиона едва успела вымолвить хоть слово, прежде чем его увезли. Потому что, если он реагировал, это означало, что его душа была цела. А если его душа была цела, это означало, что он выздоровеет. А если он мог выздороветь, это означало, что ему больше не место в крыле Януса Тики, в отделении недугов от заклинаний. И он исчез. Вот так. К концу дня палата была освобождена, убрана и ждала следующего долгосрочного пациента, который бы занял ее. Гермиона решила не навещать его, хотя в больнице несколько дней только и говорили, что о его чудесном исцелении. Не то чтобы она имела к этому какое-то отношение. Принимая во внимание, что, как все говорили, он выздоровел, он вряд ли бы был счастлив, если бы она появилась, ведя себя так, будто они были друзьями. Только потому, что она была его паллиативным целителем. Вероятно, он вообще не знал об этом. Он был бы в ужасе. Поэтому она пила чай с Локонсом, принимала в подарок обертки от жевательной резинки от Лонгботтомов и снова просматривала свои книги по исцелению рассудка. Потому что если частички души было достаточно, чтобы вернуть человека к жизни, то можно было бы, без сомнения, каким-то образом восстановить воспоминания о целой жизни. В той или иной степени. — Он хочет тебя видеть, — объявил очень раздраженный волшебник, заставив ее подпрыгнуть от неожиданности. — Что? Кто? — Молодой Малфой. Говорит, что хочет увидеть «своего целителя», которым должен быть я, но, по всей видимости, это не я. А если не я, то это должен быть Джоркинс, который является легендой здесь, в больнице Святого Мунго, но это тоже не он. Грейнджер. Он говорит, что хочет увидеть Грейнджер. — Целитель шумно выдохнул. Сердце Гермионы выскочило из груди. — Меня? Но почему? Целитель только махнул рукой. — Он богатей. Сделаем, как он говорит, и в знак благодарности получим новое крыло в больнице. — Он сначала глянул на стены, а затем выразительно посмотрел на нее. — Нам действительно не помешало бы новое крыло. Гермиона сглотнула и последовала за ним. Целитель взглянул на нее. — Итак, как тебе удалось это сделать? Она уставилась на него. — Сделать что? — Вернуть его обратно. Она закашлялась от этих слов. — Я не… Я просто заботилась о нем. Целитель резко остановился, на его лице появилось странное выражение. — Разве ты не знаешь, как это происходит с душами? — Моя специальность — исцеление рассудка. — Они не возвращаются. Души. Не после дементоров. В теории они могут, но они этого не делают. Они полностью распадаются через несколько лет. — Но тогда почему Малфой вернулся? Целитель пожал плечами. — Как говорят, собаки живучи. Спроси его. Малфой ждал ее. Она настолько привыкла, что его глаза ни на что не реагировали, что была поражена, когда вошла и обнаружила, что он смотрит на нее. — Грейнджер, — его голос был слабым. В нем звучало облегчение. Именно в этот момент она осознала, что он понимал, кто она, знал ее и был в курсе того, о чем она говорила с ним. О боже. — Привет, — нервно сказала она. — Они сказали, что ты хочешь меня видеть. — Так и есть. По ее спине пробежала дрожь. Его волосы все еще были заплетены в косу и завязаны ее лентой. — Я думал, ты рано или поздно навестишь меня, — сказал он, смотря на нее изучающе. — Но ты не пришла. — Мне сказали, что ты не будешь помнить о моем лечении. — Я был в сознании. — Всегда? — тихо спросила она. Он кивнул. — Как ты вернулся? — спросила она. Он опустил глаза. — Я не собирался. Я хотел исчезнуть. Думал, что я просто еще один Малфой, еще одна реплика, воспроизводимая снова и снова. И какое имело бы значение, если бы стало на одного меньше? Я ничего не умел делать, кроме как совершать те же ошибки, что и мои предки. Следовать их путем. Но потом, из всех людей, именно ты оказалась тут. Я мог наблюдать за тобой, слушать, как ты говоришь. А говоришь ты довольно много. Ты исправляла свои ошибки, а не полагала, что совершишь их снова. Я задержался, желая узнать, получится ли у тебя. Но думал, что я всего лишь копия своего отца. И это все, что кто-либо когда-нибудь увидит во мне. Но не ты. Сердце Гермионы бешено стучало. Он выдохнул и посмотрел на нее горящим взором. — Я вернулся доказать тебе, что ты была права.