Его жизнь

Он ушёл. Испарился, оставив пустоту. Пустота противно свистела сквозняками, гуляющими по их спальне. Пустота выла бродячими собаками под их окнами. Пустота скреблась внутри самого Чуи. По началу было больно, до криков, до выплесков гравитации, разносивших стоящие на их полках безделушки в стеклянную пыль. Пыль оставляла сетку царапин на руках, когда Чуя в ярости бил по полу кулаками и ладонями. Она врезалась в стопы, стоило ему подойти к их окнам, к их большому подоконнику, где они проводили вместе вечера. Вечера, в которых казалось, что лишь они одни есть друг у друга. Они смогут вместе противостоять всему миру, если понадобиться. Они понимают друг друга, как никто другой. Оказалось, нет… Он читал Чую, как открытую книгу, предугадывал все действия и слова. В этом и заключался успех их партнерства, их взаимности, которую они никогда не решались назвать симпатией или любовью. Вот только Чуя не понимал. Он несомненно был умён и хорошо натренирован. Но смотря в его глаза, Чуя видел как быстрые всплески рождают мысли, которые позже обличались в хитроумные планы или необходимые слова, но прочитать их Чуя не мог. Он привык к этому, открывался и разрешал изучать себя, как диковинный экспонат, но не просил открытости взамен. Парень знал, он не пойдёт на такие условия. Оглядываясь назад, Чуя может сказать, что это единственное, что он знал о нём точно. И это знание не помогло ему удержать его. Дазая. Его Дазая. Когда-то. По началу было больно, но пустота заявляла свои права всё больше с каждым днём. Сначала она тихонечко нашёптывала что-то совсем близко над ухом. И Чуя мог заглушать это. Почти смертельными миссиями и кипами бумажной работы. Но когда пустота стала выть в каждой клеточке его мозга так, что казалось ещё чуть-чуть и его барабанные перепонки разорвутся, он оказался там, где хотел бы оказаться меньше всего — на полу их квартиры, окруженный пустыми бутылками когда-то престижной коллекции, закуривающий очередную сигарету. Алкоголь затыкал глотку пустоте, но в тоже время всё больше давил на мозг стальными тисками и окрашивал круги под глазами во всё более темный оттенок. Миссии стали назначаться Чуе всё реже. Гости в их квартире бывать всё меньше. И казалось, ещё чуть-чуть и он растворится в пустоте, забудется вечным сном, рассыпется кристаллической пылью на полу под торжествующий вой пустоты… … … — Чуя-сан! Их квартиры нет… их спальни, их вечеров, их взаимности нет. Этого нет. Это — иллюзия, которую разрушил её же создатель. Чуя повелся на красивые слова. И его выбросили, не сказав ни слова. Просто оставили, уйдя без объяснений. — Чуя-кун! Чуя. Есть только Чуя. Есть только он. И его жизнь, которую он собирался спасти. Спасти хотя бы что-то, что когда-либо было ему дорого. А теперь Накахара понимает, его жизнь входит в список того, что он не собирается списывать со счетов. Его жизнь есть. Он есть. Он есть у себя.