Засохшая незабудка

Чувство, которое изображают, и чувство, которое испытывают, почти неразличимы.

андре жид

Пряный пирог в голодной квартире.

Солнечный луч игриво проскользнул по сонной голове, растормошив пшеничные волосы медовым блеском. Парнишка сладко потянулся, веки всё ещё оставались склеенными приятной дремотой. Рука пробежалась по постели. Холодно. Пусто. Хенджин моментально распахнул один глаз, оглядев изголодавшуюся подушку и скучающую, замёрзшую постель. Руки мягко коснулись волос, художник приподнялся, наконец раскрыв второй сонный глаз. — Минни! — прохрипел Хенджин. Тишина. Дико поедающее всё вокруг молчание разлетелось по квартире. — Странно, — добавил себе под нос парнишка. Время было раннее, обычно художник не поднимался раньше обеда. И в руки кисти не брал до тех пор, пока солнце не поднималось в свою самую высокую точку. Как гласило одно великое правило, упавшее внезапно из уст моего знакомого художника: рисовать с утра — как делать зарядку прежде, чем лечь спать. Нелепо. Вот и Хенджин своим утренним пристрастиям никогда не отказывал. Ступив на колкий пол, парень съежился от охватившей ледяной волны, что пробежалась импульсом по телу. Неприятно. Но голодный холод смягчался сладковато-приторным ароматом, вольно разгуливающемся среди комнат. Пахло чем-то печёным. Яблоки и тесто с острой корицей или даже пряной гвоздикой. Вкусно. Хенджин воздушно вышагивал в пушистых тапочках на манивший душу запах. Куча картин вальяжно поддерживала стены, местами заполняя пол. Парнишка по привычке перешагивал через весь хаос, творившийся в его квартире. Растянутая белая футболка вся измялась за ночь. Неряшливо, но так по-домашнему согревающе. Карамельный аромат привёл художника на кухню. Солнечный свет прожевал каждый угол, застелив всё желтой, яркой краской утра. Половица хрустнула под весом чужой пятки. Сынмин в дурацком красном фартуке, с растрёпанными волосами и счастливым выражением на лице обернулся. — Ты рано сегодня, — сливочно улыбнулся парень. Очки его неосторожно сползли на кончик носа. Хенджин просиял, глаза загорелись ванильным огнём. Он осторожно шагнул навстречу парнишке, словно страшась нарушить изнеженный утренний покой, всё также дремлющей кухни. — Доброе утро, — прошипел художник, поймав руками родное тело. Сынмин поддался согревающим объятиям: — Доброе… — Так вкусно пахнет, — Хенджин игриво провёл носом по чужой шее, вызвав шаловливую дрожь. — То ли от тебя, то ли из духовки. Всё никак не пойму… Сынмин смущенно улыбнулся. Как приятно… Сердце стучало громче часов, приторно-ванильные чувства окутали душу мягким одеялом с воздушным, как сахарная вата краями. Парнишка легонько оттолкнул от себя художника, заглянув в медовые игристые глаза. — Без этого никак? — Сынмин вздохнул, щеки искрили розовым светом. Хенджин самодовольно улыбнулся, поправив очки на положенное им место. — Нет… никак, — парнишка едва коснулся пухлыми губами кончика чужого носа, оставляя сладковатый поцелуй. — Ты испачкался, — добавил следом он. — Бесстыдник, — выпалил Сынмин. Хенджин крепче обхватил родное тело, чужое сердцебиение теперь легко было ощутить оголенными участками кожи. — Тебе не нравится? — Нет, — шикнул таинственный парень в красном фартуке и прильнул к карамельным щекам, оставляя цветочные поцелуи. — Когда ты грязно себя ведёшь, — проронил следом он. Приятное чувство окатило все тело, Хенджин ослабил хватку. Объятия всегда были неотъемлемой частью их отношений. Любой телесный контакт был неотъемлемой частью их отношений. Когда Сынмин занят своей очередной бумажной волокитой и невылазно сидит в пыльном кабинете, а Хенджин, измазанный в пёстрой краске, после проведённых десяти часов возле холста на цыпочках входит к Минни в логово и нежно касается грубых плеч, желая лишь ощутить родное тепло. Лишь на секунду. Лишь на мгновение ощутить близость родственной сладкой души. Вот, что было важно для них обоих. Всегда. Хенджин с трудом оставил парня одного на кухне и принялся смывать с себя остатки ночи. День сегодня обещал быть дивным, зима полным ходом морозила окна, оставляя расписные узоры и проникая ледяными порывами в щели дома. Помятая футболка сменилась толстовкой, влажные волосы всё так же были неряшливо уложены, а взгляд блестел магией только начавшегося дня. — Чай? — Хенджин обнял со спины парнишку, уткнувшись носом в чужую шею. Родной запах дурманил голову. Карамель и груша. Именно так пахла душа Сынмина. А ещё запах забытых книг, потертых страниц, засохших лепестков и верных чувств. Верные чувства? Да, именно так. Самый настоящий кислый привкус и дурманящий аромат чего-то сладкого. — С черникой, — Сынмин мягко улыбнулся, ощутив горячие ладони на животе. — Знаешь же все мои слабости, — Хван был доволен. Только неясно чем… Сынмин бросил короткий смешок и повернулся лицом к ценному, но такому глупому художнику. Руки пали на чужие плечи. Взгляд был прикован грубой цепью к глубоким медовым глазам, в которых можно было утонуть, захлебнувшись собственной мыслью. — А ты мои, — Сынмин перевёл взор на пухлые губы, а затем вновь примкнул взглядом к глазам. Хенджин решительно пролез рукой под чужую футболку, вызывая приятную дорожку мурашек по телу. — Ты прав, — хитро пустил парень. Сынмин неожиданно для себя охнул и решительно припал к манящим карамельным губам. Поцелуй, словно острой волной окатил и без того горячие сердца. Сахаристость на языке, воздушность каждого движения, терпкость разрыва. Воздух предательски заканчивался. На лицах парней всплыла самая цветочно пахнущая улыбка. Приятно. Любвеобильно. Они стояли молча, утопая в друг друге и наслаждаясь редкими прикосновениями. — Ты очевидно не голоден? — Сынмин разорвал затянувшуюся тишину. Хенджин хохотнул: — Голоден, но твои сладкие губы приятно утоляют это чувство. — Ой, — цокнул парнишка, — опять твои грязные фразочки. — Ну тебе же нравится, признайся, — тянул художник. — Иди ты, Хван! Хенджин мягко рассмеялся, озарив комнату живым мгновением, что громко пронёсся, разбудив спящие углы. А затем ещё раз коротко оставил медовый поцелуй на розовых губах. — Пирог? — художник бросил взгляд на стоящее на столе блюдо. Сынмин горделиво махнул головой: — Да, шарлотка… — Ух, ты! Выглядит очень хорошо, — Хенджин схватил один кусочек, — и пахнет тобой. — Только вот, у меня не вышло так, как должно было… Хенджин искрил щеками и жевал пряный пирог, восхищаясь талантами Сынмина. — Не понимаю о чем ты, — с набитым ртом выпалил художник, — очень вкусно! Как же приятно это было слышать. Сынмин засиял, распустился, точно первый весенний лист на дереве. — Вот, сам попробуй, — Хван сунул кусочек в рот парнишке, игриво улыбаясь. — Вкусно же?! Вкусно! Чай был разлит, под спящим солнечным лучом он словно игрался своим горячим паром, закручивая воздушные изгибы. Чашки в свою очередь празднично сверкали оборками и ярко напоминали о захватывающей истории их появления в этом доме. — Я хочу печенье сегодня сделать, — начал Сынмин. — Я только за! — Хенджин радостно сверкнул глазами. Улыбка сама всплыла на лице, мягко развеселив щеки розовым цветом. — Поможешь? — Только за плату. Хенджин приютил у себя на лице ехидство. — Я позволю тебе их съесть… — Ну уж нет! — завопил художник. — Я хочу чего-то большего за свой труд. Сынмин цокнул: — Иногда ты невыносим… Поцелуй, как единица платы? — Одна печенька — один поцелуй, — гордо подытожил Хенджин. Воздух был пряным и до головокружения вкусным. Мука рассыпана, тесто мягко покоилось в миске, а музыка на фоне грела сердце. Неряшливый красный фартук идеально шёл высокой фигуре парня. Хенджин, не успев ещё замарать руки, схватил фотоаппарат с полки и сделал парочку смазанных снимков на память. — Что ты творишь? — возмутился Сынмин, щурясь от яркой вспышки. — На память, — уверено выдал парнишка и вновь спрятал среди пыли фотоаппарат. Хенджин нежно обвил чужую талию руками, прижавшись всем телом. Было хорошо, спокойно. Чувства мило гуляли в помещении, сливаясь со сладким запахом ванилина и едкой корицы. — Я тебя люблю, — едва звучно выронил художник. Сынмин ванильно улыбнулся: — Я тоже тебя люблю, Джинни. Воздушно. Сладко. И до сумасшествия хорошо. Иначе нельзя. Там уже другая история. С другими людьми. А мы пока насладимся моментом. Одним единственным…

Нашим…