Ипот

Не смолкает шум волн, стучащих о дно лодки. В наших краях без нее нельзя. Лодка — то, что нас кормит. Деревянный каркас, обитый фанерой, и балансиры, длинные узкие палки, полые внутри, спущенные по обеим сторонам узкого тела суденышка. Обычно они сделаны из бамбука и покрашены в какой-нибудь яркий, веселый цвет. Мои — желтые. На таких вот красавицах рыбачат, в том числе в открытом море. И я тоже рыбачу, вместе с соседскими ребятами, у которых нет своей лодки. На самой корме у моей красавицы — восходящее солнце. Желтая, белая, красная краски полосок вдоль кормы весело перемигиваются с брызгами белой пены. А по всему борту красуется название: «Ипот». Наверное, во всем действительно виноваты кузины. Мама, смеясь и похлопывая меня по плечу, говорила обычно: «Всю твою жизнь вокруг тебя крутилось слишком много девиц. Вот ты на них и смотреть больше не можешь». И то верно, чтобы посчитать всех моих кузин со всеми их подругами, не хватит и пальцев на руках нескольких людей. И одно перечисление имен моей многочисленной женской родни займет, без сомнения, несколько часов. Они, конечно, замечательные, мои кузины. Смешливые, громкие, ласковые. Всегда, сколько себя помню, с самого детства собиралась в нашем дворе их разновозрастная ватага. Что бы ни происходило — похороны ли с ночными песнями и медленными танцами и долгим дневным шествием на кладбище, свадьба ли, тоже с песнями, жаркими поцелуями, колокольным звоном и прогулками по всей деревне, проводы ли или приветственные вечеринки — всегда вокруг меня была стайка моих кузин. Наверное, поэтому я не мог воспринимать девушек серьезно. Не было для меня в них ни тайны, ни открытия. Чудом и загадкой мне казались всегда юноши. Мой кузен, например, единственный в этой разношерстной стайке разговорчивых вечно не умолкающих девиц. Мне безумно нравилось смотреть на него со спины, любоваться его округлым аккуратным затылком и маленьким завитком черных волос на тонкой шее. Именно он первый заметил мой особый интерес и сказал мне: «Кажется, ты не по женской части. Так бывает». Жизнь рыбака предполагает свободу. В конце концов, ты зависишь от океана больше, чем от людей. Жизнь на нашем острове непредсказуема и довольно недолговечна: то тайфун налетит, то землетрясение. Недавно вот просыпался вулкан. Сегодня ты жив, завтра нет. Поэтому мы тут не особенно заморачивались с правильностью ориентации. Никто из моей многочисленной родни даже не вздохнул, когда выяснилось, что девицы мне не нужны. «Ребенка можно завести и так, а жить надо с тем, кого любишь», — сказала мне бабушка. И я поверил ей. Хотя найти того, кого любишь всем сердцем, оказалось не так уж просто. Сначала я думал, что это Гомелес. Парень из парикмахерской. У него были длинные прямые волосы до поясницы. Они спадали черным водопадом и подчеркивали круглые, упругие, манящие ягодицы. Когда он шел — волосы слегка колыхались от движения и встречного ветра, и на его аккуратной заднице ходили упругие мышцы. Уже это одно сводило меня с ума. А еще он пел. Как бог. Низкий грудной голос вырывался как будто прямо из глубины души ли, райских ли просторов. И я, завороженный, оставлял свои дела, забывал вообще обо всем на свете и готов был слушать еще и еще. А он только щелкал меня по носу пальцами с длиннющими ярко-оранжевыми ногтями. И где он только такой лак ядреный всегда находил? А потом смеялся и говорил: — Ты не меня любишь, а мой голос. Погоди. Вот встретишь своего человека и поймешь, что когда любишь — любишь все: и походку, и оставшиеся на подушке волосы, и как он чихает, и как от него воняет потом, и как он шаркает ногами — все, все… В ответ я лишь недоверчиво качал головой, а он снова смеялся и наливал мне крепкий кофе с корицей и карамелью. А потом я встретил Ипота. Это было в церкви. С чудесным раскатистым названием Санта Мария. Попал я туда, кстати, тоже из-за девчонки. Одноклассницы. Уже после того, как она закончила школу, папа ее стал большим человеком, переехал в город, завел нужные знакомства и капитал. У него появились счет в банке и телохранитель. Жениха она себе нашла под стать отцу — не простого. И уж свадьбу они решили сыграть на зависть всем. Начать с того, что венчание было в самом старом костеле нашего острова. Туда обычно туристов водят. Но ради их венчания отменили всех туристов. Нарядили старый храм. — Приходи, — сказала она. — И друга своего приводи. И тут я понял, что нет у меня такого друга, с которым я могу прийти в храм. На венчание. Там же пение ангельское ввысь рвется, и высокий в белом священник торжественно спрашивает, готовы ли вы... в болезни и здравии, в богатстве и бедности... пока смерть не разлучит вас. И я пошел один. Цвели узловатые деревья Франгепани. Вокруг собора они вылезли всех цветов: белые, желтые, бордовые. Прохаживались серьезные телохранители с автоматами на плече. И снаружи было ярко-ярко-голубое небо и зной, ни дуновения ветерка, а внутри полумрак и прохлада. И девчонка та, я даже не узнал ее сперва — серьезная, волосы наверх забрала, сама как будто старше стала, смешная. И парень ее — красивый. Высокий тоже, что ее отец, поджарый. Руки тонкие, а плечи широкие. И волосы каштановые мягкой волной спускаются на плечи. И высоко-высоко под стрельчатыми сводами собора тонкий хрупкий звук мелодии. Орган, наверное, я не знаю точно, что это было. А потом я увидел Ипота. Он сидел у самого окна, и теплый свет падал на него косыми лучами. Он вовсе не был в одной из тех коротких обтягивающих дико вызывающих юбок, что так любил Гомелес. И даже никакой краски на лице, ничего такого. Он вообще всегда был удивительно сдержанным. Только длинные чуть загнутые ресницы, только черные смоляные волосы, забранные в хвост. Сбегающие вдоль позвоночника вниз, полускрывая, полуподчеркивая выпуклые позвонки на спине. Волосы у Ипота вились. Чуть-чуть, самую малость. Белая футболка, сквозь которую легко угадывалась прямая спина, округлая мягкость плеч. Нет, мой Ипот вовсе не широкоплечий рослый молодец. Вовсе нет. И не миниатюрный накрашенный хлыщ. Он — просто само совершенство. Дикий, пряный, небольшой цветок горных цепких деревьев. Он сидел ко мне боком, смотрел мягко на невесту, идущую по белой ковровой дорожке меж вазонов с цветами, наставленных между проходами; все же здорово они вложились в это венчание. И я видел его профиль — тонкий нос с небольшой горбинкой, большие, выразительные чуть припухлые губы, которые так сладко целовать. Странно, я обычно никогда в таком плане про людей не думал. Даже про парней. Лишь познакомившись, лишь пообщавшись поближе. А тут с самого первого взгляда — самая первая мысль — как здорово будет смять эти губы жадным, требовательным поцелуем. Кажется, я подумал об этом слишком громко, потому что он в ту же секунду повернулся ко мне — посмотрел внимательно, холодно, с вызовом. И, словно не найдя во мне ничего особенного, скривил губы и вновь повернулся лицом к алтарю. А я уже пропал. Совершенно и бесповоротно. Потом мы еще несколько раз встречались у друзей. На самом деле, конечно, это было совсем не случайно, я думать больше ни о ком не мог, с ума сходил; казалось, я просто задохнусь, если не увижу его еще раз. Я умолял свою одноклассницу подстроить нам с Ипотом пару встреч. И каждый раз, когда я видел его, я забывал обо всем на свете и становился нем как рыба. Даже забывал, как дышать. Просто смотрел на него — стараясь запомнить, выпить до дна всего его целиком. Небольшого роста, уверенно и прочно стоящего на земле. Темные простые джинсы, тонкие смуглые руки и один красный браслет на запястье, ничего больше. И так беззащитно, так хрупко выпирающие косточки у кисти руки, как раз под браслетом. И я просто с ума сходил — так хотелось мне молча подойти и поцеловать эти косточки, эти тонкие аккуратные пальцы, с нежным прозрачным лаком на ногтях-виноградинках. А черные глаза его смотрели на меня насмешливо, и в них плясали черти. Однажды мы возвращались домой с очередной вечеринки. И я, пользуясь долгой дорогой через поля и ночной тишиной, подошел к нему тихонечко и взял его за руку. Чтобы просто ощутить в своей ладони хрупкость и силу его рук. А он развернулся мгновенно, словно дикий зверь, ощетиниваясь и подобравшись, как для прыжка. Не сказал даже, а прорычал глухим, на удивление звериным голосом: — Ненавижу эти телячьи нежности, — и вырвал у меня руку, но я так и не успел упасть в бездну отчаянья. Потому что он притянул меня за плечи и поцеловал. Жарко, властно, крепко. До головокружения, до потери воздуха. Как сейчас помню — по краям дороги квакали лягушки. Я их с детства любил, этих лягушек. Когда отец не вернулся из моря, матери одной, конечно, было тяжело поднимать нас, шестерых детей. И несмотря на помощь многочисленной родни, нам все равно иногда было нечего есть. И вот когда так вот квакали лягушки, это означало, что можно схватить палку потяжелее и большой сачок и идти ловить мясо на ужин. Глупые лягушки скакали в высокой траве болотца, и ничего не стоило оглушить несколько самых жирных и собрать в сачок. А потом на ужин у нас было мясо. Мама всегда готовила их с какими-то пряными травами, и было непередаваемо вкусно. Старшая сестра моя, лукаво подмигивая, говорила, что лягушачье мясо — редкий деликатес в больших городах, и мы смеялись, представляя, что мы благородные сэры и дамы и приходим в дорогой ресторан. А мама смотрела на нас и улыбалась. С тех самых теплых сытых домашних вечеров я очень любил пение лягушек. И его поцелуи, и ответная страсть как будто вошли в те тихие счастливые семейные вечера из детства, и я удивился от странного чувства узнавания. Как будто я знал его до этого всю жизнь, как будто он всегда мне был обещан и просто ждал меня за углом. У моего Ипота была нелепейшая неизвестной породы собака. Он назвал ее Пати — праздник. Она и правда была как маленький вездесущий праздник. Вечно носилась вокруг и хлопала своими несоразмерно длинными ушами. А еще вскидывала все четыре лапы и как будто улыбалась до ушей лохматой своей мордой. Они часто сидели по вечерам на крылечке его маленького дома, плечом к плечу, и если бы не удивительно добродушный нрав этого пса, я бы начал ревновать, ей-богу. Так спокойна и уместна была узкая смуглая рука на жесткой серо-коричневой собачьей шерсти. Так нежно тыкался черный мокрый нос в аккуратное человеческое ухо, чуть прикрытое мягкими завитками волос. Но Пати своей огромной душой обнимал весь мир и любил и меня тоже; он включал меня в свою Вселенную и Вселенную Ипота, так что ревновать не имело смысла. Помню, однажды я решил пойти домой по берегу. Мы в те времена уже давно жили вместе, и маленький бетонный домик Ипота с голубой крышей и ослепительно синими ставнями давно стал уже и моим домом. А в тот раз я решил пойти по берегу, по песку. И когда увидел вдалеке дерущиеся фигуры — сердце так и екнуло, и я побежал, но песок сыпался под ногами и мешал набрать нужную скорость. В наступающих сумерках я видел только темные фигуры, и сердце стучало в горле, норовя выскочить в любую секунду, и чертов песок сыпался под ногами мелкой крошкой надежд. Когда я подбежал — он возвышался над поверженным бугаем, придавив коленом его грудь. Тяжело дышал, но взгляд был спокоен. Нос разбит, нежные любимые мои губы — в кровавое месиво. Костяшки на обеих руках — содраны в кровь. Но взгляд — спокоен. «Если ты еще раз сунешься к моему псу — я тебя убью». Потом сплюнул и, слегка поморщившись, встал. Пошатываясь. Наверное, если бы я не оказался рядом, бережно не подхватил — он бы упал. И я потянул его домой, и он оперся на меня на секунду, крепко ему, видимо, досталось. С шумом вздохнул воздух сквозь сжатые зубы и конечно же, мягко, но настойчиво меня оттолкнул. Кто бы сомневался. Он же ненавидел телячьи нежности. Я помнил. И всю дорогу до дома я шел рядом, затаив дыхание, готовый в любую секунду подхватить если что. Только вечно веселый Пати скакал вокруг. В тяжелые времена, когда с уловом было плохо, местные ловили бездомных собак и ели их. Особенно когда был не сезон лягушек. Больше, насколько я помнил, никто и никогда не посягал на Пати, и этот нелепый пес носился где только ни попросит его счастливая, добрая и легкомысленная душа. Ипот никогда не встречал меня. Я знаю: когда живешь в рыбацкой деревне и каждый день выходишь в море — не будет проводов и красивых встреч. И все же — моя мама встречала отца так часто, как могла. И в тот раз, когда он не вернулся. И часто-часто потом; мне казалось, она до сих пор ходила иногда на шумный и пенистый берег и ждала: вдруг он вернется? Наши женщины часто появлялись у океана во время возвращения лодок. Как будто между делом, как будто случайно, но они приходили и бросали тревожные полувзгляды в океанскую даль. А Ипот никогда не ходил на берег. Хотя я точно знал, что он ждал меня. Сидел у самых наших ворот, внешне небрежно развалившись на низеньком бамбуковом стуле, шил что-то. Тонкие сильные руки уверенно держали иглу. Вокруг него располагались цветы. Конечно же, его неизменные, буйные, дурацкие цветы… Яркий зеленый шнурок в волосах. Кривая ухмылка. Я всегда удивлялся, как быстро разрастаются его бесконечные растения. Белые, красные, желтые. Где уж он их только ни откапывал. Бывало, практически каждый день приходил с каким-то новым задохликом, с течением времени превращающимся в красавца. И вот я возвращался домой, а он сидел на своем стуле так, как будто родился на нем. И вот уже сотню лет так сидит. И пройдет еще не одна сотня — прежде чем он с него таки встанет. Как будто и сам он, как одно из его узловатых, коренастых, цветущих деревьев, врос уже в теплый лак бамбукового кресла, сросся с этой пропитанной солнцем землей. А когда я входил, Ипот никогда не бросался ко мне, о нет, он даже не вставал из своего этого чертова кресла, а только бросал взгляд в мою сторону. Внимательный, цепкий, теплый, как будто просвечивая меня насквозь на предмет внутренних увечий и печали. И ни одним движением, ни единым жестом не выдавал он своих чувств, и только в глазах его — черных, жгучих — плескались огонь, тревога и страсть. И в такие минуты я понимал отчетливо, что все то время, что я был в море, — он ждал меня. Каждую минуту, каждую секунду, каждым вдохом и выдохом своим заговаривая земных и водных духов, чтобы вернули меня на сушу целым и невредимым. А все равно: я заходил, и меня встречала эта внешне спокойная фигура, этот ровный голос. И это мне надо было подойти и наклониться к нему, и уж тогда он прижимал меня к себе, подчиняя своими властными губами мои, и все на свете становилось не важным. Но, черт подери, как бы мне хотелось, чтобы хоть раз в жизни он встретил меня на берегу. Не для других, для меня. * * * С ветром никогда не угадаешь на самом деле. Тайфун налетел внезапно, как будто подкравшись из-за угла. Только что океанская гладь была спокойна и мирна, а вот уже налилась свинцом. И небо, и вода потянули друг другу корявые руки и смешали все. Волны перекатывались через нашу лодку. Мотор сдох уже после получаса борьбы с взбесившимся водным безумием. А узкие бамбуковые балансиры, крепящиеся по бокам и все еще помогающие удерживать равновесие, скрипели и кренились от натуги. И я понимал, что если хоть один из них сломается сейчас — лодка немедленно пойдет ко дну, а без нее нам будет уже не выбраться в бушующем океане. В краткие мгновения, когда лодка забиралась на гребень волны, прежде чем вновь рухнуть в пучину, может быть, навсегда, я видел клочок низкого свинцового неба и почему-то снова и снова слышал его слова: «Ненавижу телячьи нежности». И в этот миг вдруг четко осознал, чего я хочу. Хочу хоть один еще раз увидеть его глаза — горячие, бездонные, черные. И еще хочу, чтобы он сказал вслух мне те самые слова. Хочу услышать, что он любит меня. И пусть это телячьи нежности, пусть розовые сопли. Плевать. Это мое самое последнее желание. В последний раз можно же пожелать что угодно? Нас носило по океану несколько дней. Иногда мне хотелось, чтобы все уже кончилось поскорее. Так или иначе, все равно уже как. Лишь бы быстро. Если бы нам не встретилось рыболовецкое судно — умирать пришлось бы долго. От жары и жажды. Потому что вынесло нас в открытый океан, и мы еще попали в какое-то течение, несущее нас все дальше и дальше от земель и обитаемых островов. А мотор у нас тогда уже не работал. «Пропали без вести», — сухо сообщила бы о нас строчка в сводке новостей. И я даже представить себе боялся его глаза, когда он услышал бы об этом. Никто ничего бы и не понял, может быть. Соседи сказали бы: быстро же он утешился. Думаю, он не выдал бы себя ни движением, ни вздохом, даже, может, голос бы не дрогнул. И только его глаза. Даже думать об этом не хочу теперь. Побитую лодку тянул за собой на тросе старенький, но мощный корабль. И когда мы подходили к берегу, там собралась толпа людей. И все кричали, девчонки с соседней улицы размахивали разноцветными шейными платками, женщины утирали глаза, дети просто скакали и верещали. А потом мое сердце ухнуло вдруг в пропасть и пропустило удар. Там, на песке извилистого берега, стоял Ипот. В этой дурацкой желтой рубашке с попугаями, которую я ему подарил в прошлом году, а он смеялся и заявил, что никогда ее не наденет. Ее длинные, разного размера полы теребил ветер. Прямая спина, губы крепко сжаты. И такой колючий, тяжелый взгляд. Как будто глыба камней и тысяча упреков были запрятаны в нем. И мы еще даже к берегу толком не подошли, как все побежали — золотые, белые от солнца брызги из-под босых ног, и я даже еще из воды не вышел, как почувствовал, увидел — он рядом. Обнял меня, вот так вот по-девчачьи, на виду у всех и, глядя мне прямо в глаза — долго, внимательно, цепко — выдохнул в самое ухо: — Я люблю тебя. И не успел я отойти от удивления, как он заорал во всю глотку так, что у меня даже уши заложило, а ликующие жители нашей деревеньки с удивлением заозирались на нас: — Я люблю тебя!