Струна и Пуля

«Не стреляйте в пианиста — он играет, как умеет»

Оскар Уайльд

У Джисона уже нет сил работать, он уже не может видеть это треклятое фортепиано, так одиноко стоявшее в углу достаточно элитного бара. Хан хотел бы сжечь эту табличку у себя на спине, что просила посетителей заведения в него не стрелять. Лучше бы стреляли, вот честное слово. Джисон ненавидел всё и вся в этом мире. Он ненавидел грубых, страшных, отвратительно мерзких людей, которые регулярно наведываются в бар «Счастье». Он ненавидит себя за то, что ему не хватает смелости встать и врезать своему начальнику промеж глаз за задержку и без того нищенской зарплаты. Хан ненавидит даже свою мать за то, что когда-то произвела его на свет. И вот недавно он её похоронил. И список ненависти сократился на одного человека. Мать Джисона, госпожа Хан, в последний год своей жизни страшно болела, иной раз даже не могла встать с кровати. Её бедный сын, едва только закончив школу, работал, не покладая рук, чтобы прокормить и её и себя. Юноша возвращался домой только под утро, а денег на сиделку не хватало. И вот, в четыре часа утра двадцать седьмого августа, бедный Джисон вернулся в фактически пустую квантору. Ещё Хан ненавидит совесть, ведь даже спустя полгода после смерти матери он так и не перестал себя винить в случившемся. Юноша не может спать, не может нормально есть и отдыхать, он не знает, чего хочет, но изводит себя до изнеможения. Хан играет незамысловатую джазовую мелодию, звучащую в такт стуку фужеров и кружек из-под пива, когда его опять настигает это ужасное чувство. Ни с чем не спутаешь. Он с силой надавливает на клавиши под своими пальцами, подводя композицию к кульминации и себя к головной боли. В помещении опять раздался дружный стук кружек о кружки, а вместе с ним и громогласное «Ура!», которое гаркнули что есть мочи визитёры бара, заглушая собой разом все звуки в радиусе километра от заведения. Пианист на мгновение остановился, потому что сам не ожидал такого грохота голосов, но этих нескольких секунд хватило, чтобы рядом с инструментом, в стену, прилетела пивная кружка и с треском разбилась, оставляя противный подтёк на бетоне, выкрашенном в ровный бежевый. Джисон дрогнул ещё раз и с новой силой заиграл более весёлую мелодию, мысленно молясь, чтобы кто-нибудь уже прицелился и попал наконец ему в голову. По помещению раскатился ещё один ещё один выкрик и кто-то очень басистый стал подпевать музыке Хана, что уже не знал, как справиться с этой ужасной совестью и вместе с тем тревогой, назойливо прокравшейся к юноше в сознание и схватившей его своими цепкими когтистыми лапами. Тревожность тянула его назад, в пропасть, в так называемый Ад, оставляя на плечах Джисона глубокие порезы, кровоточащие так, что его одежда, как казалось, насквозь промокла. Пианист зажмурился и стиснул челюсти так, что заскрипели зубы, а из глаз капнула первая слезинка отчаяния. Она упала прямиком на клавиатуру, из-за чего палец Хана съехал с ля-бемоль на соль. Джисона скрутил новый приступ тревоги, казалось, все замолчали и устремили свои настырные и колкие взгляды на бедного, сжавшегося до размера атома, музыканта, что тот час же сбился и начал играть чуть ли не вдвое быстрее. Хан больше не мог сдерживать слёзы. Инструмент стоял у стены, поэтому в анфас чуть ли не истерики пианиста никто увидеть не мог. Слёзы лились градом, орошая длинные костлявые пальцы и неровные, и так уже поеденные солью рук клавиши фортепиано. Пальцы одни за другими соскальзывали с клавиш, превращая мелодичную композицию виртуозного музыканта в бессвязную какофонию, приправленную чересчур быстрым темпом и педалью. Джисон уже подумывал остановиться в истеричной игре на бедном фортепиано, однако услышал, как тяжёлой поступью командора со второго этажа спустился его начальник, Джим, как его тут звали. Но Хан всегда называл его либо мистером Лондри, либо Джеймсом. Ни в коем случае не из уважения, просто Джим — это как-то уж слишком по-приятельски, а юноша не хотел никак себя связывать с этой сволочью, исключая чисто рабочие вопросы. Лондри что-то сказал тому человеку с басистым голосом, но в общем шуме пианист так и не смог разобрать, что именно. Взрыв хохота не заставил себя ждать, и в глянцевой крышке инструмента Джисон смог разглядеть, как Джеймс плюхнулся на стул рядом с предполагаемым обладателем такого густого баса. — Эй, мальчик! — рявкнул этот самый обладатель, мужчина лет пятидесяти с ещё не седой головой и крепким телосложением, чем заставил побледневшего от страха Джисона остановить игру и с опаской зыркнуть через плечо на говорившего, — Сыграни нам чего-нибудь грустного, всё-таки день такой. Мальчик так и не понял, что сегодня за день, однако услужливо стал исполнять страшно медленное произведение из своего когда-то школьного репертуара. — Да ладно тебе, Джек, наоборот надо отвлечься, — прорезал меланхолию голос хозяина бара. Лондри знатно хлопнул приятеля по плечу, отчего тут чуть не подавился. А Хану зверски хотелось положить Джеймса шеей под крышку фортепиано и с силой её захлопнуть. Ведь это из-за него он бедствует, из-за него не может сходить на могилу к матери даже раз в месяц, это из-за этого чёрт-его-дери-Лондри мазолистые пальцы Джисона стёрлись чуть ли не до костей. А этот Джеймс сидит и в ус не дует, заливает в себя пиво и только и делает, что орёт на своих подчинённых. От мыслей о матери слёзы с ещё большей скоростью стали собираться в уголках глаз и позже стекать по почти гладким, чуть изрезанным щетиной, щекам Хана, из-за чего тот стал ещё больше ошибаться. На заднем плане что-то голосил Джек, в перемешку с матом и какими-то нечеловеческими воплями. Пианисту уже плевать, если на него сейчас сверху упадёт кирпич, Джисон будет только благодарен тому, кто его сбросил. Палец опять предательски съезжает и бедный тапёр не попадает по четырёхзвучному аккорду, воспроизводя только трёхзвучный, что никак не вписывался в общую музыкальную картину, создавая ещё большую какофонию. Вдруг все звуки в баре затихли. Джисон не понял, почему, и на всякий случай посмотрел на лакированный корпус инструмента. Джек, голосистый засранец, что так пугал Хана, стукнул бутылкой из-под алкоголя по деревянному столу с такой силой, что остальные предметы на нём, а именно стаканы, вилки, кружки, фужеры и чьи-то личные вещи подпрыгнули на месте. Мужчина вскочил и взвёл револьвер, прицеливаясь в голову пианиста. — Слышь, Джим, а этот гад сегодня будет играть нормально или нет? — он спросил у своего друга и чем-то щёлкнул в пистолете, взвел курок, приготовившись его использовать по назначению. — Не знаю, — хмыкнул предатель-Джеймс, — что ты у меня спрашиваешь? Для меня музыка — тайна за семью печатями, ты у него лучше спроси. Джек ещё сильнее вытянул руку и прищурил глаз, заставив до этого глазевшего на него Хана съёжиться. Мужчина молча, без предупреждения, выстрелил, разнося левую часть лакированного корпуса фортепиано в щепки и оголяя струны-рёбра, которые теперь так беззащитно виднелись из-под ошмётков дырявой доски корпуса инструмента. Джисон в это время совсем тихо отскочил в сторону, даже не пикнув, и чуть не упал с узкой лавочки, на которой до этого сидел. Бедный пианист даже плакать перестал: слёзы, кажется, мгновенно высохли, уступая место животному страху, который абсолютно никак не отобразился на лице Хана. Джек уже взвёл оружие для второго выстрела, как к нему подскочил молодой человек значительно ниже его ростом и с силой надавил на руку мужчине, заставив того опустить уже готовый к выстрелу револьвер. — Отец, ты что делаешь? — как-то чересчур безэмоционально сказал юноша. Джисон подметил, что тот, возможно, не сильно старше его самого, а возможно они ровесники. — Минхо, скройся с глаз моих, пока я тебя не прибил, — пьяный голос отца ничуть не испугал этого самого Минхо. Молодой человек всё ещё держал руку на локте своего родителя, не давая тому выстрелить во второй раз. — Я, конечно, понимаю, что ты вернулся с фронта, у тебя уже зависимость от стрельбы по вообще-то живым людям, но сейчас мирное время и ещё больше убийств нам ни к чему, — спокойно произнёс Минхо. Хан тут же понял, что его спаситель спасает вовсе не его, а своего отца от последствий. И всё же пианист был в смятении и так и не понимал, нужно было Джеку стрелять в него или нет. Джисон аккуратно сполз на скамеечку, поудобнее устраиваясь перед инструментом, и с живостью заиграл ещё одну весёленькую пьесу, которую сочинил сам. К концу смены тапёр порядком расслабился и даже налегал на инструмент, выводя всё новые и новые музыкальные фигуры. Басистый, как казалось, и вовсе забыл о существовании чуть не убитого им самим молодого человека. Он продолжал заливать в себя пойло и горланить что-то на весь бар. Уже ночью Джисон аккуратно выскользнул на задний двор бара, чтобы уйти незамеченным никем вроде Джеймса или того же Джека. Стоило ему ступить за порог, как Хан тут же натолкнулся на чью-то фигуру, стоявшую спиной к двери. Этой фигурой оказался никто иной, как тот самый молодой человек, сын басистого. Сейчас Джисону представилась возможность разглядеть его получше: острые черты лица, аккуратный нос с небольшой горбинкой, цепкие глаза, пухлые губы. Взгляд юноши был абсолютно нечитаем. Хан не смог различить ни одной эмоции на непроницаемом лице Минхо, и от этого ему опять стало страшно. Пианист аккуратно закрыл за собой дверь, стараясь не шуметь и уже хотел было удалиться, как вдогонку ему прилетело: — Даже не поблагодаришь? Хан очень чётко ощутил, как от стального голоса у него зашевелились старый пиджак и волосы на загривке. Джисон развернулся: — Спасибо, — и надломил у себя на лице какое-то подобие улыбки, — мистер..? — Ли. В следующий раз, дорогой друг, — мистер Ли спустился с небольшого порожка и поравнялся с собеседником, — рыдайте где-нибудь в другом месте, а то ведь убьют и фамилию не спросят, — он как-то недобро усмехнулся. Как. Мать его. Он. Заметил.