мигрирующие животные

Зоро старается не превращать пребывание на кухне Санни в привычку, но против своей воли он обнаруживает себя там чаще, чем ему хотелось бы. В кухне на столе стоит до смешного сложная конструкция торта из мороженого и склоняющегося над ней Санджи — торт для дам, без сомнений. В конструкции как минимум десять разных цветов, пять разных типов сахарных цветков, и все это обернуто ленточками, которые, зная Санджи, скорее всего съедобны. Есть еще одна, менее декорированная, куча мороженого на столешнице, которая составлена настолько хаотично, что один ее вид говорит, что она создана для мужской части команды, и Зоро решает подойти к ней. — Сделаешь еще шаг, — говорит Санджи, даже не поднимая взгляд — Получишь свежедоставленный пинок в лицо. — Попробуй, кок, — Зоро усмехается в ответ, но делает шаг назад. Ему не страшно, однако начинать драку на территории Санджи было бы глупо. В этот раз Санджи отвлекается от торта. Он скептично осматривает Зоро и, казалось бы довольный, возвращает свое внимание к делу. Он осторожно кладет вишенку на самый верх торта, его руки двигаются аккуратно, мягко, почти…нежно. Но все, что видит Зоро это то, как его брюки все еще пропитаны кровью от недавней стычки с дозором, алый просачивается через трещины в деревянных половицах кухни, растекается по всему полу, медленно капая, капая, капая. Зоро смотрит не отрываясь, словно зачарованный. И никак не может заставить себя отвести взгляд. Каблук ботинка Санджи вдавливается в чью-то шею. Дозорный больше даже не пытается бороться. Он лежит, лишь подергивая пальцами, смотрит невидящими глазами с раскрасневшегося лица. Ему повезло с выстрелом несколько минут назад, пуля из его ружья все еще покоится прямо под ребрами Усоппа. Что также означает, что он только что стал самым невезучим живым человеком на этом судне. Скорее всего и это не надолго, учитывая его нынешнее состояние. Живое. Зоро стоит поодаль, но достаточно близко, что может услышать разговор между ними. Он поднимается на пару ступеней, чтобы получить обзор получше, как раз в тот момент, когда Санджи наклоняется, давя ногой сильнее. — Умоляю, — дозорный умудряется выдавить из себя слова. Каким-то образом. — Сжальтесь. Что-то темное мелькает во взгляде Санджи, и оно настолько же знакомое, как привкус желчи в горле Зоро. — Ты не сжалился над нашим снайпером. Санджи давит сильнее и проворачивает. И все заканчивается. Зоро чувствует как что-то вспыхивает внизу живота при виде этого. Сюсуй с нетерпением подрагивает в его руках. Китецу уже убран в ножны, но и он взывает к чему-то в них. Зоро задумывается — когда звук ломающихся костей стал таким привычным для него? Он задумывается, когда он начал становиться таким привычным для Санджи. (Санджи немного рассказывал ему о готовке. Однажды, когда они оба выпили достаточно алкоголя, чтобы не вцепиться в шеи друг друга к третьему предложению в разговоре. — Главная вещь в готовке это, на самом деле, — сказал ему Санджи, слова путаясь скатывались с его языка. — Главная вещь в готовке - это то, что их две. — Звучит глупо, — подумал Зоро, и может случайно сказал, потому что Санджи морщится и придает лицу то самое выражение, которое он использует чтобы привориться, что не слышал слов Зоро. — Первое, — сказал Санджи и поднял свою правую руку ладонью вверх, словно чтобы придать словам значимости. — Твердая рука. Достаточно понятно даже для твоего мохового мозга. Не проливай кипяток, не уклоняйся от огня. Не трать продукты попусту. — Второе, — выпалил Санджи до того как Зоро успел сказать очередное оскорбление. — Это чистая совесть. То, что ты готовишь — животные, рыба, растения — они живут. Они как бы живые существа. Помни об их жертвах и возвращай их природе. Морю. Одно за все, все за одно, все это- блять, — он запинается за слова, алкоголь наконец ударяет ему в голову и последние слова он говорит себе под нос. — Помни, для кого ты это делаешь. Для кого ты готовишь. На следующий день Зоро убил охотника за головами, попытавшегося схватить Робин. Твердая рука, подумал он, глядя как кровь брызжет из разрезанной яремной вены. И чистая совесть.) Он не осознает этого, пока не просыпается в Триллер Барке, только чтобы увидеть Луффи таким же беззаботным, как всегда. Несмотря- несмотря на то, что случилось с поваром. Несмотря на то, что Санджи все знает. — Луффи не нужно знать об этом, — все, что говорит Санджи насчет этого, и Зоро впервые видит Санджи таким, какой он на самом деле. Кровь на его руках, под ногтями, в глазах, все алое, алое, алое. Команда видела спину Санджи так же часто, как они видели Зоро и их плечи несут на себе одинаковый груз. Зоро все еще чувствует медный привкус крови во рту. На секунду ему становится интересно: если поцеловать Санджи, то он почувствует то же самое? Он делает именно это той ночью. И оказывается прав. Их новые плакаты о розыске уже вывесили, и у Санджи он такой же глупый как и прошлый. Зоро смеется, когда видит его и напоминает себе сделать то же самое, когда увидит самого Санджи снова, но где-то в задней части мозга он задумывается. Потому что вот он снова — обманчиво безобидный. Обманчиво слабый, бессильный. Даже когда Зоро не понаслышке знает, насколько Санджи является всем кроме этого. Это поражает, задним числом, насколько Санджи всегда окутан слоями и слоями притворства. Есть этот ужасный, ужасный зверь среди Пиратов Соломенной Шляпы, монстр, забравший столько же жизней, как и Человек-Демон, и весь мир видит его лишь как повара. Повара с глупым плакатом с наградой. Практически никто. Черепа и легкие рушатся под его подошвой, а дозорные все еще сомневаются в угрозе, которую он представляет. Как он это делает. Как ему это удается. — Я слышал от Луффи, — рассказывает он Санджи одним утром, пока они ходят по рынку острова, протискиваясь между суетливыми людьми и торгуясь от цены к цене, — первый раз когда вы встретились, в Баратье. О том, как ты дал еду тому голодному пирату. Санджи медленно поворачивается к нему и одаривает взглядом. — Возможно, это неожиданно для тебя, мохоголовый, — он произносит с насмешкой, улыбаясь вокруг сигареты. — Но я повар. Это буквально моя работа. Зоро бы негодующе скрестил руки на груди, если бы не сумки с припасами. Он все еще не понимает, как согласился на это — явление, появляющееся все чаще, когда дело доходит до Санджи — и он старается не думать слишком много насчет этого. — Заткнись, — все, что он в итоге говорит. Санджи бросает сигарету на землю и тушит ее ногой. — Придурок, — говорит он, с недоверием качая головой. — Ты ведешь себя так, словно впервые видишь, как я готовлю для кого-то. В любом случае, почему ты внезапно предаешься воспоминаниям? Ты не понимаешь — хочет сказать Зоро. Он слышал, как Луффи и остальные чуть ли не голодали без Санджи по пути к Большой Мамочке. Без кока их команда все равно что кучка мертвецов, и все же они живут, и едят, и живут. Твои руки дали столько жизни — хочет сказать Зоро. Он думает о группе голодных дозорных на Панк Хазард, об оголодавших Минках на спине гигантского слона. Ты видел столько смертей, и все же. И все же. — Ты невыносим, — говорит он вместо этого. И это действительно так. — Я тебя ненавижу, — он договаривает. И это не так. (— Я убил человека сегодня, — внезапно сообщает ему Санджи, пока они лежат в кровати, сигарета как всегда зажата между губами. — Я пнул его в лицо и проломил его череп. Зоро не знает, каково это. Иметь свое собственное тело как оружие, чувствовать судорогу чьего-то последнего вздоха на своей коже. Но Зоро знает, как Вадо плачет между его зубами, когда лезвие прорезается сквозь чью-то шею, и он думает, что, возможно, это не так уж и различается. — Иногда, — говорит он Санджи, — вещи просто ломаются. — Как сердца, — отвечает Санджи. — Как кости, — одновременно с ним произносит Зоро. Санджи выдыхает облако дыма ему в лицо. — Ты неандерталец, — говорит он, — ты просто, блять, отвратительный, ты это знаешь? Но он смеется, громко и свободно, и когда Зоро льнет к сгибу шеи, то чувствует, как Санджи пахнет дымом и кровью, но не сожалением. Никогда сожалением. Так что Зоро нависает над Санджи, прижимает его близко и медленно двигается внутри него. Это не занятие любовью, но.)