Рук не разжимают

      Михаил от злости уже не знает, что делать. Он кипит, всё внутри кипит, как вода в чугунном чайнике, поставленном на костёр. На столе всё трясётся от грохота, что разносится по особняку, кулаки с раскрасневшимися костяшками стучат по столу, и кажется, что весь дом, нет, весь мир трясётся. Камалия за дверью сжимает свои плечи, так и не осмеливаясь войти в кабинет. Он дёргается, когда грохот разносится по коридору. Она со страхом оглядывается за собой и слышит громкий топот и звук бьющегося друг о друга железа в ружье.       Москва вскакивает и почти бежит к двери, отворяя её. Он останавливается, видя перед собой испуганную девушку. Хватает её за руку. — Бежим, — говорит он, пока тянет её за собой. — Только не оглядывайся назад. И не мешкай.       Камалия кивает головой, пока ладонь в чужой дрожит от неизвестности. Они пулей проносятся по длинным, узким коридорам, а за их спинами топот бунтовщиков. Они безжалостные, им терять нечего, они ищут, ищут. Всех. До единого. Но кто в тишине тёмного вечера уезжает далеко-далеко на Урал, взяв с собой только истерзанную душу, уставшие глаза и неведение, кто бежит в Европу, кто становится предателем. — Обойдите весь дом! — они слышат за спинами.       Камалия и Михаил понимают, что остались одни, что больше никого не будет, поэтому они бегут в дальнейшую неизвестность. Голые ступни цепляются за дерево, кожа разрывается, и остаются только кровавые следы, размазываясь по чужим сапогам, капая ровно на середину лба тем, кто, затеяв весь хаос, сейчас в тихую ночь уезжает в Финляндию. Зилант кажется, что более её тело пусто, и вовсе неважно, что будет. Так пусто, что тяжело. Московскому кажется, что он виноват. Снова. Он сильнее сжимает ладонь девушки в своей, пока ноги сами бегут по мраморной лестнице. — План поменялся. Камалия в страхе смотрит на него. — Уезжаем. Он дышит тяжело, уставше. — В подвале есть потайной выход, через него выйдем к автомобилю.       Она кивает, и сама тянет его к выходу. Её нагие ступни, торопясь, выводят их к спасению. Камалия под носом шепчет молитву, которую Михаил не понимает, но он все чувствует, знает. Он пытается проглотить вязкую слюну, но ничего не выходит.       Он поспешно открывает старую, заржавевшую дверь, ведущую к спасению. Руки-предатели дрожат, и кажется, словно дверь не откроется никогда. Они входят в помещение, где холод окутывает так страшно-страшно, зубы бьются друг об друга, всё оставшееся тепло скапливается в их ладонях, что сцеплены между собой. Они скоро дойдут до них. Сверху шаги слышны, и топот такой, что кажется, будто потолок сейчас прорвется. Михаил и Камалия проползают сквозь узкие коридоры подвала, где темно и страшно очень. Им обоим страшно до безумия, но они не показывают этого друг другу, чтобы не потерять эту маленькую искру надежды, которая, вроде как, должна ожидать их за той заветной дверью.       Они здесь. Они нашли их. Камалия смотрит своими большими тёмными глазами на Михаила, он смотрит на неё. Они чувствуют, будто видят лица друг друга в последний раз. И одним взглядом они просят прощения за всё — за все глупые ссоры, слова, действия, за все сомнения, за все ночи, проведённые врозь. И одним взглядом они благодарят друг друга за всё — за все прекрасные признания, произнесенные в тишине ночи, когда им обоим казалось, что один из них заснул, за все прикосновения, что вызывали буйство в теле и душе, за все скромные слова, сказанные шёпотом в ухо, пока все заняты светским вечером.       Дверь, ведущая к свету, смотрит на них. И за их спинами шум становится сильнее, подпитывая страх. Михаил прикладывает всю свою злость, страх и мощь, чтобы отворить последнюю дверь. Камалия молится тихо-тихо, чтобы слышали только они трое.       Дверь отворяется с противным скрипом. В лицо ударяет морозный ветер, к ним заходит, вперемешку со снегом, совсем по-хозяйски. На горизонте уже начинает светлеть.       Кажется, жизнь пошла в ва-банк. И Он их не услышал. Во дворе стоят их преследователи, дуло оружия которых смотрит прямо на них. Михаил и Камалия рук не разжимают.