Телепередача

      По сцене начали расползаться тени. Они были бесформенны, как если бы малый ребёнок капнул несколько клякс на пол. Прожектора на потолке источали мертвенно-тусклый свет. Прелестный антураж для нашей пьесы…       Пока в зале было темно, и зрители, перешёптываясь, пытались рассмотреть в полной тьме хоть что-то, я успел скрыться за занавесом и надеть свой костюм. Всё же, я не только организатор. Я — главный герой этой постановки.       Я вновь вышел к зрителям, и как только мои ноги коснулись сцены, свет снова озарил помещение.       Я начал говорить. Это была речь главного злодея пьесы. Мой голос, ударяясь о стены зала, звучал громогласно и немного зловеще.       — Как же уникально простое человеческое зрение, — голосом диктора вторило эхо, раздающееся по залу. — Оно фиксирует всё, что видит… Но оно может и обмануть, не так ли? Откуда они знают, правда ли то, что они видели? Правда ли, что они стали такими? А, может, их воображение сыграло с ними злую шутку?       Зрители слушали меня уже с другим выражением лиц, как будто я не был тем, кто пару минут назад рассказывал им о своём проекте. Теперь я был злодеем, и они слушали мою речь с неподдельным интересом.       — Иногда даже наше зрение может лгать, — пылко продолжал я. — Не верь никому, кто попытается изменить твою память. Твоё видение произошедшего. Не дай им запутать тебя.       Не верь глазам своим.       Свет со звонким щелчком в очередной раз погас, давая присутствующим простор для самых разнообразных фантазий. Быть может, в тенях им чудились монстры, так и желающие наброситься в любой момент; возможно, какие-нибудь мифические существа, прячущиеся за декорациями на сцене. Так или иначе, взгляды смотрящих были направлены на происходящее на сцене.       К зрителям вышли Мирас Хайтнович — директор мультипликационной студии в нашей пьесе — Джоуи Дрю, и Павел Олегович, который совсем недавно присоединился к нам — актёр, играющий роль хмурого механика по имени Томас Коннор. За действом на сцене я наблюдал за занавесом, и, признаться честно, со стороны это выглядело и впрямь довольно профессионально.       Позади ребят стояла чернильная машина — фигурка ростом немногим выше человека, собранная из картона, из которой, по нашей истории, и появился Бенди — маленький дъяволёнок с огромным потенциалом. Возможно, даже таким же большим, как у меня…       Мирас, одетый в простенькую рубашку и брюки, с мрачным видом расхаживал по сцене, в то время как Павел Олегович, облачённый в рабочий комбинезон рабочего и нахлобучивший на голову бронзового цвета очки, бросал косые взгляды на машину. Андрей Александрович потянул за рычаг за сценой, и из декорации полились чернила, после чего оттуда появилось нечто, отдалённо напоминавшее Бенди — этакое тёмное пятно, расплывшееся по сцене — это Егор Петрович управлял небольшой куклой под сценой.       — Томас, уберите это! — с презрением прикрикнул Мирас Хайтнович, как ошпаренный отскочив от машины.       — Вы говорили, он будет точной копией вашего персонажа, — с невозмутимым видом ответил Павел Олегович в амплуа Томаса.       — Но не такой! Бенди из мультиков и это, — Мирас указал пальцем на игрушечного демонёнка, — разные вещи!       Я смотрел за игрой этих двоих и удивлялся, с какой лёгкой непосредственностью и обыденностью они играют роли своих персонажей.       Парни договорили, давая свету опять погаснуть и переходя к новой сцене. Андрей Александрович и Егор Петрович потянули за верёвки, находящиеся у стены, таким образом быстро сменив декорации на кровать, тумбочку и небольшой столик. Я осторожно лёг на деревянную кровать и тут же встал, когда свет загорелся вновь.       — Фух, ну и сон. И снова я просыпаюсь здесь. Значит, вновь на исследования.       Я, озираясь, осторожно прошёл по сцене, будто по тонкой доске, которая вот-вот обвалится.       — Точно, без оружия по студии лучше не ходить. А моё сломалось. Что ж, сделаем новое.       Проведя ряд некоторых действий, в своей «комнате» я нашёл все детали для оружия, кроме одной. Свет гаснет, и я готовлюсь к следующей сцене.       Присутствующие с упоением наблюдали за ходом истории, иногда пронося по залу восторженный шёпот. Я не успел опомниться, как передо мной развернулась битва между Нэнси Коэн — Викторией Алексеевной, и Чернильным демоном, Бенди — Андреем Александровичем, хотя это больше походило на танец — насколько грациозно и ловко они двигались в такт тревожной музыке. Бенди набрасывался на девушку, и та отскакивала от него в момент очередного удара, пытаясь одновременно нанести ему урон. Монстр бросился к Нэнси — Виктория с визгом отпрыгнула в сторону, с неподдельным ужасом смотря, как коллега врезается в стену. Из-под костюма Бенди послышалось глухое рычание — так Андрей Александрович старался изобразить гнев чудовища. В то время я стоял за занавесом и почти не видел представления, но по шокированным вздохам зрителей я понимал — tout se passe comme sur des roulettes.       История, которую мы рассказывали — действиями, определёнными сценками и просто словами — имела куда больший смысл и значение для нас. Это была не просто пьеса — это была некая повесть о человеке, проходящем через боль, трудности, проблемы, и о том, как он приспосабливался к постоянно меняющимся условиям, каждый раз принимая всё более невероятную, пугающую форму себя, отдаляясь от своей человеческой сущности. Монстр внутри Майкла — голодный, пугающий — пожирал его изнутри, выворачивая наизнанку его жизнь, ломая душу и подменяя воспоминания, оставляя после себя лишь пустую оболочку безжалостного чудовища.       Майкл искал отца — и он действительно нашёл его, но почти сразу же после этого нашёл свою тюрьму в металлическом роботе, откуда уже не смог выбраться. Чернила поглощали его, и он постепенно становился тем, против чего боролся с самого начала. Я толком не задумывался об этом — мысли сами плыли в моей голове, лениво перебирая тонкими лапами и мешая видеть игру коллег на сцене.       Когда наступала моя очередь, я вновь выходил на сцену — гордый, уверенный, в рабочем костюме, как у Томаса, ведь по нашей истории Майкл, которого я играл, его сын. Иногда я играл на гитаре за занавесом в компании с Тимофеем Дмитриевичем и его командой музыкантов, создавая для пьесы подходящую атмосферу. И в который раз присутствующие восхищались и негодовали с происходящего, радовались и расстраивались, злились и перешёптывались, с оценивающими взглядами рассуждая о поступке героя.       Наша пьеса заставляла их думать. И это было действительно важно. Чтобы люди не просто бездумно пялились на сцену. Чтобы они мыслили, рассуждали, придумывали.       Наконец прозвучала последняя барабанная партия, и пьеса завершилась. Мы все вышли на сцену, поклонились, но никакой реакции от зрителей не было. Я немного занервничал. Тимофей Дмитриевич вновь отрубил свет, и я остался один на сцене с слегка расстерянным лицом. Это было чем-то похоже на день, когда Егор Петрович увидел меня, копающемся в кабинете Владислава. В тот день, после этого случая, я так же стоял на сцене, ослеплённый прожекторами и зрителями-креслами. Только тогда я думал о всемирной известности, а не всемирном провале. И сейчас в креслах сидели реальные живые люди, которые могут в любой момент разразиться злобным хохотом и начать забрасывать меня помидорами.       Эта дикая тишина продолжалась на протяжении четырёх минут — иногда от волнения я бросал взгляды на часы. Свет от прожекторов сейчас был не такой яркий, из-за чего я не мог толком рассмотреть выражение лиц сидящих. Я просто стоял на сцене — один, на свету, в костюме своего героя. Это было безумно страшно.       В полной тишине я слышал звук часов на стене. 11:04. Четыре минуты назад, ровно в одиннадцать, мы закончили показ пьесы. И уже четыре минуты эти люди смотрят на меня с каким-то мутным, непонятным, будто смазанным выражением лица.       Когда пошла уже шестая минута, среди тёмных рядов кресел я увидел маленькую девочку лет шести. Она едва слышно шепнула что-то своей маме и начала хлопать. Эти хлопки были очень тихими — я почти их не слышал, и мне даже стало немного стыдно за то, что ребёнку просто стало жалко меня. Я слабо улыбнулся девочке и потупил взгляд.       И тут в зале началась волна. Люди один за одним подхватывали идею девочки, словно боялись сделать это раньше. Я увидел и старичка, делающего медленные хлопки, и женщину лет сорока, смотрящую прямо на меня и бодро ударяющей одной рукой по другой, и много кого ещё. Это были разные лица — дети, взрослые и совсем старики, но все они хлопали.       Вскоре зал разорвался от аплодисментов. Это оглушило меня на некоторое время. Образы поплыли перед глазами. Какой-то мужчина размахивал руками с широкой улыбкой — некоторые последовали его примеру и начали делать то же самое. Совсем молоденькие девушки — буквально моего возраста, или, может, чуть старше, кричали неразборчивые слова, дети визжали, сидя на коленях у родителей или вскочив со своих мест.       Это был успех.       Я сошёл со сцены, и люди повалили ко мне гурьбой. Одни, достав ручки и мятые листы, просили автограф, другие шумно расспрашивали меня о чём-то. Среди яростной толпы я увидел родителей. Они стояли немного поодаль от всех — им не нужны были ни автографы, ни расспросы. Они гордились мной, и это было главным. Я искренне улыбнулся им и подписал несколько листов.       Меня спрашивали, как я достиг таких высот. Но ведь это был не совсем я. Мы работали вместе, и эта пьеса — итог совместных трудов.       Было ещё очень много вопросов, автографов и камер, направленных на меня. Я с лёгким ошеломлением отвечал на все расспросы, ослеплённый такой славой. Это правда было великолепно.       В толпе я разглядел твою улыбку и улыбнулся в ответ.