Некрасивый

Сельская свадьба в самом разгаре. Изрядно пьяный жених уже еле сидел на почетном месте, невеста с мамашкой в гардеробной, трясущимися руками непривычными к роскошному маникюру пересчитывали суммы из конвертов, а музыка гремела, бывший дом культуры, а ныне просто клуб, сотрясался от топота и стука каблуков. Выпито было больше, чем съедено, а съедено тоже было немало, еще больше было пролито сентиментальных слез, сказано трогательных, как под копирку напутствий молодой семье, пожеланий счастья-здоровья. Но бутылки на столе не убывали, закуска ставилась на стол еще и еще, меладзе сменяли любэ, а караоке сменяли танцы, и веселье не убывало, гремело, неслось по улице, и дальше, через поле к реке, и во всех окрестных селах знали, что в райцентре играют свадьбу. Было всем весело, лишь Сашка, с покрасневшим от водки носом, тосковал. На душе его было тяжело. Голова кружилась а сердце щемило от обиды, что никто из этих веселых людей не замечает его, ему казалось, что все красивы, все влюблены друг в друга, и только он один, в него никто не влюблен, и никто даже не замечает, что он здесь. Он знал, что некрасив. Бессчетное число раз он давал себе слово, что не будет со своей тощей спиной и замараным веснушками лицом ходить на вечеринки, туда, где танцуют, флиртуют, влюбляются, но каждый раз не выдерживал и шел, все надеясь, что и ему перепадет немного счастья. И раньше, когда он был моложе, студентом, или в школе, в него никто не влюблялся. Ему ни разу не сказали комплимента, не поцеловали. Он закончил институт, поехал на практику в село, надеясь что здесь у него будет фора, как у доктора из столицы. Но днем он работал, а вечерами заполнял карточки, слушал подкасты про отношения, смотрел кино про отношения, переписывался с друзьями обсуждая их отношения и тосковал. За пару лет все его друзья вышли замуж или переженились, а у него еще прибавилось веснушек, и заострились лопатки на тощей спине. И словно в насмешку над его одиночеством его пригласили на эту свадьбу. Он пришел. С жадностью смотрел на красномордую невесту едва втиснувшуюся в похожее на занавеску платье. Вместе со всеми кричал Горько. Но горько было ему - от мысли, что своей свадьбы он никогда не сыграет, и дело даже не в том, что здесь это невозможно, а в том, что не с кем, не с кем... Рядом с ним сидел местный зоотехник Алексей, Леха, сильно загорелый парень с резкими, красивыми чертами лица, ухоженными как у врача руками, и черными непроглядно глазами. Сначала тот принялся болтать с ним, даже вежливо пододвинул блюдо с селедкой, и Сашка поблагодарил его взглядом, как ему самому казалось выразительным и признательным. Но вскоре Леха помрачнел, и перестал обращать на Сашку хоть какое-то внимание. Верно, кто-то из танцевавших с ним девчонок напомнил про то, какие слухи ходят о Сашке. Леха принялся болтать с кем-то через стол, через Сашкину голову, словно его не было, а вскоре и вовсе перестал садиться рядом с Сашкой, беспрестанно танцевал, мрачно озирал зал полный потных людей, подходил к столу выпить водки и не садился. Теперь Саша сидел один, в углу и презирал всех этих довольных, счастливых, пьяных людей, презирал их и жалел себя. Он месяц ждал когда с али придет этот синий пиджак, все подружки писали ему, что он так ему идет оттеняя цвет глаза, что он в этом пиджаке выглядит модным и преуспевающим, но и пиджак не помог, и вот он сидит один, с красными пятнами на щеках, всеми забытый и несчастный. Около трех ночи он решил, что с него достаточно этого унижения, встал, вышел из зала, и дальше, на бетонное крыльцо. Дома поодаль стояли черными. Село спало, погрузившись в тишину, и только из открытых окон клуба неслись в темноту пронзительные звуки попсы и топот каблуков. Свет от фонарей пятнал траву и она, сгоревшая за долгое жаркое лето, казалась рыжей. У Сашки задрожал подбородок. Он закусил губу мелкими острыми зубками, но это не помогло. Тогда он сошел с крыльца, вышел из круга света, добрел до нежно белеющей в темноте березы, привалился к ней плечом и зашмыгал носом. Ему было стыдно разрыдаться, он боялся, что его услышат, и чтобы не услышали, зажал в зубах рукав нового синего пиджака. Он понимал, что надо идти, надо это прекратить, но ноги не держали и он лишь сильнее прижимался к вовремя подставившей плечо березе. — Ты что тут? — громко гаркнул кто-то сзади. Сашка затаил дыхание, выплюнул рукав и другим, не обслюнявленным, провел по конопатому лицу стирая слезы. Затем, не отпуская березки, пристыженно обернулся. Это был Алексей. Он схватил Сашку за плечо чтобы не упасть — его качало. — А, это ты, — пьяно выговорил он, — А я тут, до ветру бегал, — он качнулся и прислонился к Сашке, — Пригласил он меня на свадьбу! — еле ворочая языком пробормотал он — Хотел салатиком и бухлом откупиться! Не, меня не купишь! — он погрозил в сторону клуба кулаком и матерно выругался. — Вам плохо? — неуверенно спросил Саша, — Воды хотите? — Чево? Да я блевану щас… Он отлип от Саши и побрел куда-то за угол. Саше стало его жалко, он сбегал в клуб, принес бутылку воды и стал поливать ему на голову. Алексей покорно подставлял волосы под газированную воду, отфыркивался и что-то бубнил. Потом, с мокрой головой и рубашкой он сидел на железной лестнице пожарного выхода и курил, а Сашка неловко стоял рядом и крутил в руках полупустую бутылку. — Вам полегче? — сам не зная отчего, он сполз на профессиональное выкание, словно говорил с пациентом. — Малость полегше… А я тебя раньше видел, но издалека, на гулянке впервые. — Я редко на гулянки хожу. — Вот что… А то я всех тут знаю. Ты в том доме живешь, где врачам комнату выделяют? Давай провожу, я мимо пойду. Алексей встал, застегнул флиску, помотав головой забрал у Сашки бутылку с остатками воды, жадно допил. — Ты чего ревел-то? — спросил он выкинув в темноту пустую бутылку, — Обижают местные? — У Сашки благодарно забилось сердце. — Нет, никто не обижает… — А то ты скажи! Мы тут докторов уважаем! Если кто тронет, я ему… ребра пересчитаю! Алексей дружески приобнял худые Сашкины плечи и потряс его легонько. Они шли посередине асфальтовой дороге мимо заборов со спящими огородами, потом свернули на тропинку. Роса уже выпала и трава на обочине была мокрая. Сашке захотелось смеяться. Он был словно сам не свой. Ужасно хотелось взять Алексея за руку, но он стыдился этого, и когда тот качнувшись, прижимался к нему — отстранялся. — Послушайте, вы совсем пьяны, — с дружеским, веселым укором говорил он. — Да ладно! Ни в одном глазу! — отвечал красивый Алексей, обдавая его запахом спиртного. Они подошли к дому, где у Сашки была комнатка. Сашка растерялся. Надо было попрощаться и уйти, но как? Пожать руку, сказать спасибо, что проводил, спросить, сможет ли Леша сам дойти до своего дома? Но побоявшись, что это прозвучит глупо, или обидно для Алексея, Сашка остался на крыльце и мялся, ожидая сам не зная чего. Алексей словно опьянел по второму разу, хрипло дыша, он схватил Сашкину ладонь, пожал и так и оставил в своей руке. — Вы мне что-то сказать хотите? — непонимающе произнес Саша, поднимая к нему бледное в темноте лицо. — Да чего там спрашивать?.. — хрипло сказал Алексей и схватил его, сжал так, что ребра хрустнули, и стал целовать мокрыми губами. — Пустите, — шепотом забормотал Сашка, вырываясь, — пустите! — Тихо, — прорычал, но тоже шепотом Алексей, толкая его в темноту крыльца, — тихо! Ну чего ты, дурак! В глубине крыльца он прижал Сашку к стене. — Алексей, успокойтесь, Алексей же! Что это такое с вами, боже мой? — Хочешь меня? — бормотал тот, обшаривая горячими руками хрупкое тело, — у, пидор! — Не надо, Леша, не надо! — вдруг так грустно сказал он, что Алексей его выпустил. Отдышавшись, он достал сигареты, закурил, и при свете зажигалки посмотрел Сашке в лицо своими непроглядными глазищами. — Ну чо уж, — сказал наконец, — Ты не боись. Ты знаешь, что… Приходи завтра к старому элеватору. Придешь? — Когда? — шепотом спросил Сашка, весь дрожа. — Часам к восьми. Лады? — Я приду… — Ну норм, — Алексей пару раз жадно затянулся, бросил окурок и втоптал его каблуком, - Ну, бывай! Он еще раз поцеловал Сашку, но без зверства, почти нежно, смял широкой ладонью его лицо, хохотнул, и пропал в ночи. Через минуту, где-то на дорогое запел. Пел он фальшиво и пьяно. Домой Саша зашел ступая осторожно, словно боясь расплескать то новое, что наполняло его, медленно раздевался, как во сне пил холодный компот. Раздевшись, он подошел к зеркалу и грустно оглядел себя, потрогал острые ключицы, россыпь веснушек на худых плечах. «Боже мой, какой же я некрасивый, — подумалось ему и, он вздрогнул, — надо спортпит есть и вообще, калорий побольше». Он на цыпочках прокрался на кухню, достал из холодильника масленку и стал есть масло прямо так, твердое, отколупывая ложкой. Желтое деревенское масло было ему противно, но он ел и думал об Алексее. Потом он потушил свет, и лег, но уснуть не давали мысли. Дома, в Минске за его окнами горел фонарь и тени от деревьев сновали по потолку и стенам, шумела проходящая недалеко дорога. Здесь же за окном была тьма и мертвая тишина. — Это любовь? — спросил себя вслух парень и счастливо вздохнул. Весь следующий день он был см не свой. Да еще с утра зарядил дождь. Выслушивая пациента, Саша с испугом косился в окно на мокрых кур. Но дождь прошел, лужи высохли, и к вечеру над дорогой за проезжающими машинам снова взвивалась пыль. После смены Саша списался с самой близкой подругой. Рассказал, что вчера один парень проводил его, поцеловал и назначил свидание. Обсуждали они это весело и долго. По окончании переписки Саша окончательно убедил себя, что влюблен в Алексея. Он сидел и гадал, придет ли Алексей, или нет, а если придет, то что будет говорить, и как вести себя. О том, что тот снова полезет целоваться он думал со страхом, и даже руки его тряслись, когда он принялся одеваться. Он надел джинсы и вчерашний пиджак, почистил кроссовки и с ног до головы облился Олд Спайсом. Он шел по деревне и ему казалось, что на него смотрят из каждого окна, что все знают, зачем и куда он идет, и все злословят о том, что сплетни о новом деревенском докторе оказались правдивыми. Ему было стыдно и хотелось бежать, но дрожь в коленях не давала этого сделать. Только выйдя за последние дома, в поле, он почувствовал себя лучше. Солнце клонилось к закату освещая все ласковым золотистым светом, от дороги шло ровное тепло, в поле криво подбоченясь стоял трактор, тракторист курил рядом. Увидев Сашку он оглядел его и проводил пристальным взглядом. Сойдя с дороги на тропу, что вела к заброшенному лет двадцать назад элеватору, Сашка вляпался в непросохшую после дождя грязь. Пробираясь между лужами и коровьими минами он вдруг испугался, что Алексей уже пришел, и наскучив ожиданием может уйти. Сашка пошел быстрее, а потом, наконец, и побежал. Когда вдалеке показался остов элеватора он остановился и обрадовался — никого не было видно. Он подошел к нагретой за день солнцем стене, присел опираясь отдышался, сорвал пук травы и принялся оттирать кроссовки. Откуда-то пришел пацан с жестяной банкой и принялся копать червей. Саша покраснел и принялся тереть кроссовки еще яростнее, хотя они были уже чистыми. Время шло, а нудный пацан все не уходил. Несколько раз он насмешливо взглядывал на Сашку. «Догадался, — иррационально испугался Сашка, — хорошо, что он во взрослую больницу хоть не ходит». Сашкино лицо уже пылало, когда пацан, довольный добычей, наконец ушел. Сашка встал, походил между старыми балками, заглянул со сладким испугом в темноту ободранного лабиринта бывших служебных помещений, сорвал ромашку. Машинально принялся обрывать белые лепестки — придет, не придет… Вышло, что не придет. Он совсем пал духом, когда заметил, что низом, со стороны реки, показался Алексей. Он шел легким шагом, не торопясь, руки в карманах джинс, клетчатая рубашка накинута на белую футболку. Подходя, он разглядывал Сашку с особенным вниманием, словно пытался что-то вспомнить или понять. Чем ближе он подходил, тем больше на его лице разливалось выражение крайней скуки. Подойдя, он вяло пожал руку и отвел глаза в сторону. — Привет… — Добрый вечер, — прошептал Сашка, тоже опустив глаза. — Давно тут? — Да нет… — Ну давай в холодок зайдем, с солнца-то. Они обошли элеватор и устроились на куче изломанных досок, лицом к дороге, тень от полуразрушенных стен тянулась через все поле. — Вы нормально вчера дошли? — спросил Сашка, взглядывая на Алексее и тотчас отводя взгляд, понимающе улыбаясь. — Нормально, - Алексей зевнул, — не выспался правда. — Вы вчера здорово приняли, — мягко заметил Саша. — Да куда там, — Алексей как-то равнодушно обнял Сашку, притянул, словно хотел поцеловать, но раздумал, дыхнул куда-то в шею, и все. — Стемнеет скоро, — Сашка жадно прильнул к белой футболке и слушал гулкие удары его сердца. — Как попозднеет пойдем ко мне? — Алексей мотнул куда-то головой вправо, — я один живу. Пойдешь? — Не надо об этом, Леш, — испуганно и тихо попросил Сашка и вздрогнул. — Ну и охота же, — громко вдруг гаркнул Алексей, — поспать! Дай-ка я прилягу хоть… Он отстранил от себя парня и лег, свесив одну ногу в раздолбанном кроссовке с досок, положил голову на колени Сашке. Устроившись поудобнее, он друг поднял руку и ухватил его за бок. — Ты чего тощий такой? Сашка и дышать перестал. Через силу улыбнувшись он промямлил: — Конституция такая. — Больная у тебя конституция! Как у скотины, та коль заболеет чем, так сколько ни корми, все тощая, мослы одни торчат. Саше вдруг все опротивело, он несколько раз вздохнул, пытаясь подавить мерзкую тошноту. — Почему вы такой грубый, — вдруг почти басом сказал он, — думаете, с таким как я, все можно? — он отвернул лицо и почувствовал, что под веснушками наливается краской, — Вы не смеете со мной так разговаривать! И уходите! Я вам не скотина! Он закусил нижнюю губу и дернул коленом, сбрасывая тяжелую кудлатую голову Алексея. Тот смущенно сел. - Да ладно тебе… - забормотал он, — Извиняюсь! Я обидеть-то не хотел, не знал, что ты вот так… Это я на работе с парнями привык лепить все подряд… Привык! — Дело не в работе, — уже нормальным голосом, грустно ответил Сашка и опустил голову, — просто вы решили, что раз я пришел, то со мной все можно, нечего стесняться! Николай тоскливо поскреб затылок и ничего не сказал. — Что вы на свадьбу ругались вчера? — спросил Саша примирительным тоном после долгого неловкого молчания. Алексей нахмурился: — Да так… У меня с женихом свои счеты, — быстро взглянул на вопросительную мину Сашки и прибавил, — Он гад, девчонку у меня увел. Невесту видал? Ну вот гуляли мы с ней. — Тебя, наверное все девчонки тут любят, — вставил Сашка. — Да ну, — как от кислятины сморщился Алексей, и снова положил голову на колени парню — Знаю я эту их бабскую любовь! — Зачем же ты так, Леша, — быстро сказал Сашка, — как можно не верить людям. Ты посмотри, какие хорошие здесь люди… Николай хмыкнул презрительно. — Ты не веришь? — В чево? — В любовь, в людей. Николай рассмеялся и повернулся, зевнув закрыл глаза. От его большой фигуры, лениво расслабленной, от крепкой шеи от неподвижного, красивого и жесткого лица веяло здоровой, животной силой. Саша дрожащей рукой прикоснулся к его волосам и принялся перебирать прядь за прядью, упругие черные кудри, жадно глядя в его лицо, стыдясь и краснея. — Леша, вот ты, я знаю, хороший, у тебя душа хорошая, — сказал он едва слышно, и решился, потянулся к полуоткрытым крупным губам. — Погоди! — Алексей отстранил его, поднял голову и прислушался, из-за поворота дороги вскоре вышли два парня. — Эй, пацаны! — зычно крикнул Леха. — Зачем ты, Леша, — шепнул Сашка, прячась за его широкой фигурой. Парни на дороге остановились и принялись вглядываться в сумрачную темноту под элеватором. — Вы куда, пацаны? — опять гаркнул Алексей, и они ответили ему приветливо, узнав, наконец, голос: — Лешк, ты что ли? А мы на гулянку! — Да где гулянка-то? — Да в Озерном вродь! Парни включили музыку на телефоне и пошли дальше, медленно удаляясь в быстро темнеющие сумерки. Алексей смотрел им вслед. — Обождите! — вдруг крикнул, торопливо встал, отряхнул джинсы, — Я с вами! Он протянул руку Саше, кашлянул: — Ну, давай, еще, увидимся, может! — и широкими шагами, почти бегом принялся нагонять парней на дороге. Совсем стемнело и тонкий серп месяца выплыл из-за полуобрушенной стены, от реки по полю пополз туман, звуки дня отмирали и только в глубине забытого здания кто-то шебуршал мусором. Саша сидел привалившись спиной к стене, подняв лицо к небу. Его трясло. Он сжимал рукой горло, сжимал ладонь в ладони, ждал, что полегчает, но легче не становилось. Он было заплакал, но вырвавшийся у него звук рыдания был такой низкий и страшный, он эхом отразился от стены и напугал его самого до окаменения. Наконец он встал, опираясь о стену, постоял немного и пошел в сторону дома. Как только он отошел дальше от реки стало сухо. Снова он шел пыльной дорогой, но теперь ее освещали звезды. Нежно пахло скошенной травой. Света тоненького месяца хватало, чтобы разглядеть по сторонам дороги снопы сена, колыхание спелой ржи. Саша не мог ни о чем думать. Опять прошелся он по сырой грязи, и вышел наверх, на асфальт. Курившего тракториста уже не было, лишь с дальнего поля был едва виден фонарь трактора, стрекот его мотора едва доносился, подчеркивая тишину. Понемногу ему становилось легче. Он словно проснувшись увидел пронзительную красоту вокруг, как медленно перечеркивая бархат неба за горизонт сыпятся звезды, красоту ночи, дальних огней, и хороших людей, которым они светят, он чувствовал спокойную, усталую силу земли. Он думал о себе, чувствовал, что он все же человек, у него есть сердце, душа, и что он может быть счастлив, и может сделать счастливым того, кто за его невзрачной, некрасивой внешностью увидит в нем это. Но не этого, тупого, недалекого дурака! И такую силу Сашка сейчас в себе чувствовал, так ему было легко и по-хорошему яростно, что шагал он решительно и чувствовал, что сейчас, в темноте он даже стал красивым — одинокий под ночным небом, под падающими звездами. Показалась темная деревушка. Почти все спали, в редких домишках горел свет. Откуда-то выбежала большая белая собака. Увидев Сашку она молча подбежала к нему, стала нюхать. «Только попробуй укуси!» — задыхаясь от яростного веселья отважно подумал Сашка и остановился. Но собака не укусила, посопела на кроссовок и убежала в темноту. Саша пошел дальше и на душе у него стало совсем легко.