Кистью по твоим венам

Никогда бы не подумал, что тем человеком, который запустит сомнения в мою душу по поводу ориентации, будет Дазай. Но, видимо, судьба сыграла надо мной злую и весьма жестокую шутку. Я влюбился по уши, но это чувство съедало меня, прогрызая в сердце дыру. Чем дольше я находился с ним, а так действительно происходило из-за нашего превосходного дуэта, тем тяжелее было скрывать мои чувства. Каждый раз скрываться из виду, когда очередная влюбленная девушка крутилась около него, дабы не разбить той нос. Прятать несдержанный взгляд, когда этот чёртов парень выходит из ванной в одном полотенце. Яростно пытаться зарыть в глубины души желание успокоить, обнять, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо, когда взгляд Осаму приобретает растерянный и даже тоскливый вид. Я был удивлён, когда однажды застиг его таким. Это же Дазай. Порой придурковатый, весёлый, уверенный, а вот растерянный? Или тоскливый? Бред. Так я думал. Но мог ли я что-то сделать? Нет. Только мне свезло застать его таким, как через несколько минут он бесследно пропал. Ну конечно.

Чуя Накахара.

Оказавшись наконец в своей квартире и захлопнув несчастную дверь, мафиози прижался к ней спиной, пытаясь умерить своё неутихающее дыхание. По лицу непроизвольно скользнула глупая улыбка, а рука с силой сжала свои рыжие пряди. Он пытался всеми силами привести себя в чувство. Но не выходило. Эмоции определенно брали над ним верх, и ему начинало казаться, что он сходит с ума. Отлипнув от двери, Чуя подошел к зеркалу, вглядываясь в своё нелепое выражение лица. Вот до чего доводит людей любовь. Такое странное чувство… Когда эмоции переполняют настолько, что хочется кричать, сорвать к чертям голос, перебить всю посуду, сломать каждую стену в доме. Да уж, он точно сходит с ума. Мафиози угрюмо вздохнул, зарываясь пальцами в свои волосы. Всю грёбаную жизнь он непоколебимо верил, что девушки – его единственный интерес. И всё ведь было прекрасно: первые поцелуи с женским полом, заинтересованность в нём, фантазии, ну, постель, в конце концов. Однако стоило только один раз, всего, черт побери, один раз какому-то непонятному и обычно враждующему с ним Дазаю неожиданно добродушно улыбнуться и похлопать его по плечу, якобы утешая, и всё. Мысли Накахары строят его образы постоянно, не давая адекватно сосредоточиться. И вот чувства в очередной раз дали о себе знать, только уже более агрессивно. Но, между прочим, этому была веская причина. Чуя никогда не видел такого взгляда Дазая. В нём было слишком много новых эмоций. Умиротворение? Спокойствие? Забота? Любовь? Или всё сразу? Или это всего лишь выдумки его больной фантазии… Рыжеволосый вздохнул, отводя взгляд от своего отражения и проходя на кухню. А ему ведь действительно могло показаться. Чуя опустился на стул, кладя голову на стол. Он скучал по старой жизни. Без лишних мыслей и переживаний. Не нужно думать о том, что Дазай в любой момент может повеситься, или о том, как прекрасен его внимательный взор кофейных глаз при взгляде на чистый холст бумаги. Вот, чем воистину можно гордиться: никто в Мафии не знает о хобби Осаму, в отличии от Накахары. Скажи он кому-нибудь, и его бы если и не подняли на смех, то определенно бы уверили в том, что человек, подобный Дазаю, вряд ли бы стал углубляться в искусство. Как же они ошибаются. Картины его напарника своеобразны, однако не нужно быть экспертом, чтобы сказать, что они чудесны. Тоскливы, угрюмы, печальны, но чудесны. Словно всю свою душу Осаму изливает на белые холсты, размазывая красками все свои особенности души и разума. Чуе как-то посчастливилось наблюдать за процессом рисования, и именно это позволило взглянуть на этого человека с другой стороны. Увидеть его мир и внутреннюю борьбу. Накахара поднял голову, чтобы взглянуть на часы. Чувства чувствами, однако завтра очередная миссия и приятней было бы явиться на неё не словно выжатый лимон. Чтобы избежать насмешливых взглядов Дазая, что стало всё более некомфортно получать. Почему нельзя просто вырвать своё сердце из груди? А хотя нет, вырезать чувства из своего жалкого мозга? Хоть что-нибудь. Окончательно подавив свои эмоции, Чуя поднялся и направился к своей кровати. Усталость начала одолевать телом, и сил не хватало даже на то, чтобы пойти в душ. С легкостью отмахнувшись от этой мысли, мафиози уверился, что завтра утром уделит этому время. Только он вошёл в спальню, как его взгляд оказался прикованным к листку, лежащему на тумбочке. Накахара, кажется, не припоминал, чтобы оставлял что-то подобное там. Развернув бумагу, Чуя судорожно выдохнул. Почерк Дазая. Пробежав по корявым строкам и подписи, Накахара сжал в руке лист и резко направился к входной двери, словно несколько минут не он валился от усталости. Еще через некоторое время его ноги уже сами несли к заветной двери, в то время как сам парень отчаянно пытался сглотнуть подступивший к горлу ком и подавить образовывавшиеся в уголках глаз слёзы. Он пробежал мимо замученного на вид Акутагавы и, отмахнувшись от его удивлённого взгляда, ускорил бег. В его мыслях было только одно: успеть. Однако что-то на грани его подсознания подсказывало, что он уже давным давно опоздал. Резко дёрнув ручку входной двери с табличкой «Дазай Осаму», Чуя влетел в квартиру. Не тратя время на отдышку, он начал звать его в надежде, что тот каким-то чудным образом задержался. Но чудеса бывают только в сказках, Дазай продумал всё до мелочей. Всё еще не веря в произошедшее, Накахара провёл рукой по полочке в ванной с такими до боли родными бинтами и лезвиями. Сердце сжалось только при одной мысли о том, как Осаму скользил этими лезвиями по своей бледной коже, наслаждаясь страданиями своего тела. И, возможно, тем самым перекрывая что-то внутри? А, может, он просто мазохист. Да, вполне. Начинающими становиться ватными ногами мафиози доплёл до кровати и в следующий миг упал на неё. Руки начинали трястись, а мозг всё еще отказывался верить в происходящее, отчаянно выкрикивая: «Он еще вернется!», «Неужели ты не знаешь Дазая?», «Прибежит обратно, как верный пёс». Но интуиция говорила обратное. И вообще, верном псом здесь был только он. Которого напоследок утешительно приласкали и бросили наедине со своими мыслями. Чуя перевернулся набок, свернувшись в позу эмбриона. По телу пробежала мелкая дрожь, с каждой секундой до него всё больше доходило произошедшее. Какое же все-таки интересное влияние моральная боль оказывает на тело. Слезы уже не было смысла держать, и теперь они не прекращаясь стекали по щеках, полностью пользуясь выдавшимся моментом. В голове висело противоречивое знакомство и начало эпохи двойного чёрного. Всё это воспоминание давило на душу, разрывая сердце на кусочки. Накахара дрожащими руками раскрыл уже скомканный в ладони листок с двумя терзающими душу словами: «Я ухожу». Будь он в трезвом рассудке, то точно бы никому не позволил увидеть себя таким. Это слабость, а показать слабость кому-нибудь в Портовой Мафии то же, что и по своему собственному желанию возжелать самоубийство. Как ни странно, Дазай всем разглагольствовал о своих желаниях о самоубийстве, в то время как его личные слабости были для каждого сплошным тёмным лесом. Даже сейчас его мысли не покидал Осаму. Чуе было полностью плевать на всё: слёзы со временем сходили на нет, а сердце, казалось, не то, что не болело – болело так, что он его уже и не чувствовал. Плевать даже на угрюмого сероглазого ученика Дазая, который, увидев жалкого Накахару, тут же подбежал к нему, тряся того за плечи, дабы привести в чувства. Прижав к груди последнее, что осталось от Осаму, Чуя прикрыл покрасневшие глаза, не посчитав нужным отвечать или же объясняться перед Акутагавой. А что он ему скажет? «Я перекинул свой смысл жизни с овец на Дазая, и теперь я в отчаянии, потому что тот бросил меня, ни на секунду не задумавшись о том, какую боль это мне причинит»? Хотя, какое тому дело. Тот взгляд, неожиданно откуда взявшаяся забота, доверие, выходящее за пределы миссий – всё наверняка ему просто показалось. Возможно, даже та добродушная улыбка и касание к плечу были просто видением, сном, иллюзией, ошибкой мозга, но не реальностью. *дополнение* И ведь все-таки одно счастливое воспоминание этот кусок дерьма мне все-таки оставил. Однако… Черт, каким же глупцом я был. Чувства определенно взяли надо мной верх, но теперь я другой. Даже если бы и хотел, теперь я уже никогда не смогу ничего почувствовать.

Чуя Накахара.

***

Я никогда в жизни еще не видел Чую-сана таким. Что вообще может убить такого гордого и независимого человека? Совершенно не понимаю. Как бы поступил Дазай-сан на моём месте? Прошел бы мимо, мысленно посмеявшись над болью другого? Возможно, кто знает. По крайней мере, со мной он поступил бы так. Но я так не могу. Я и по сей день не могу избавиться от мучающих меня кошмаров по ночам с нашими с Гин некогда бывшими друзьями. Я всё еще виню себя. Всё могло бы быть по-другому, будь я сильнее. Тогда я бы смог защитить своих друзей, и ни мне, ни сестре не пришлось бы беспомощно и отчаянно оглядывать их останки. Прошлое не изменить, а вот будущее можно. Именно поэтому если я буду полезен и необходим Накахаре, то я буду только рад помочь, лишь бы хоть как-то доказать свою необходимость в проживании в этом мире.

Акутагава Рюноске.

Кажется, с того дня Чуя начал меняться. Хотя этого никто словно не замечал кроме Акутагавы. Даже после ухода Дазая в Мафии ничего кардинально ни изменилось. Босс, наигранно вздохнув, пожимал плечами, предлагая всем сочувствующим идею с гробом, якобы на прощание. Подобно Мори, мало кто из членов организации испытывал необычайное горе при внезапном уходе сотрудника. Кому-то было плевать, кто-то тыкал на всех пальцем, говоря, что он знал, что рано или поздно Осаму так поступит. Какие же тут чёртовы лицемеры, хотя что еще ожидать от Портовой Мафии? Еле заметное огорчение можно было заметить только на лице Гин. Время от времени они с Дазаем пересекались, хотя как так выходило, никто толком не знал, даже сам Рюноске. Вероятно, как раз из-за отсутствия замешательства, горя и печали среди сотрудников смене поведения Накахары никто не уделил внимание, а скорее всего просто не заметил. Смена его поведения не происходила как-то кардинально, это больше можно было бы назвать малейшей деталью. Сколько Акутагава не интересовался Дазаем, каждый раз там, где находился учитель, был и сам Чуя. И дело не в напарничестве, взгляд голубых глаз не излучал ненависть и презрение, как было раньше, он излучал воодушевление и привязанность. И такой подскок настроения Накахары Рюноске заметил пару раз, когда тот приходил к Осаму с известием его о миссии. Акутагава тогда был в не лучшей форме, однако после постоянных тренировок с Дазаем привыкаешь. Сам шатен, завидев обеспокоенное и осуждающее лицо Чуи, попытался как можно скорее избавиться от лишних расспросов, послав ученика за аптечкой. Однако только парень словно по струнке поклонился и направился на выход, его внимание зацепил изучающий взгляд рыжеволосой бестии двойного чёрного. Нет, не просто изучающий укоризненно или как-то так, это было больше похоже на «я тебя, конечно, люблю всем сердцем, но твой поступок ужасен, и я огорчен». Рюноске тогда не мог видеть лица Осаму, который стоял к нему спиной. Но даже так казалось, что тот знал, как любопытно изучают выражение лица его напарника и его собственную спину. Так после некоторого воцарившегося молчания, Дазай проскользнул мимо Накахары, то ли призывая продолжить разговор в другом месте, то ли желая закончить этот разговор. Учитывая характер шатена, наверняка можно было предположить большую вероятность второго варианта. Все эти переглядки и взгляды не укладывались в голове Акутагавы. Это было похоже на невидимую борьбу, которая постоянно порождала напряжение между ними. Но все были словно слепы, не замечая и капли этой «невидимой борьбы». Хотя, вероятно, и Рюноске, не будь так близок к Осаму, так же как и остальные ничего бы не приметил. Однажды любопытство всё же взяло над ним верх, и он осмелился спросить о своих догадках. — Дазай-сан, кем для вас является Чуя? Не ожидавший такого вопроса шатен тогда удивлённо приподнял бровь, теряя в своей голове план тренировок для Акутагавы. Ни на миг не поколебавшись, Осаму усмехнулся и произнёс то, что породило только больше вопросов: — Надоедливым человеком и хорошим напарником. Не отвлекайся от занятия, Рюноске. После этого тёмноволосый закинул свою идею узнать то, что же действительно происходит между этими двумя. До одного недавнего случая. До Накахары, в отчаянии несущегося к входной двери Дазая. Акутагава тогда был вымотан после миссии, но пройти мимо не смог. Однако о своем любопытстве он позже пожалел, видеть разбитым сильного сотрудника Мафии было не то, что противно, сколько больно. В организации собраны самые безбашенные и больные головорезы, от которых не только слёз – боли в выражении лиц не увидишь. И вот с того самого момента Чуя изменился. А именно его глаза. Взгляд его небесно-голубых глаз больше не излучал детского невинного восторга при получении новой миссии или несдержанной горячности при захвате и пытке наложников. Ничего из этого. Их место заняла глубокая тоска и душевная пустота. И ведь даже Босс нашел этому оправдание: уход Осаму просто утихомирил и успокоил Накахару. Но стоило бы им капнуть чуть глубже, и они бы поняли истинную причину этой боли. Приглушённой, скрытой и намертво прибитой к глубине души боли. Рюноске уже сам не понимает, что им движет. Непонятно откуда взявшаяся ответственность или скорее забота о напарнике своего бывшего учителя в память о нём. Или неожиданно проснувшаяся в душе человечность по отношению к кому-то, кроме Гин. А, может, просто жалость от воспоминания о беззащитном Чуе, разрывающемся от своих рыданий. Но как-то спустя несколько недель всё начало приходить в норму. Накахара уже не был прежним, но, тем не менее, рвение к нему Акутагавы он заметил. Когда однажды тот вызвался помочь ему с документами, Чуя согласился, а к концу дня погладил Рюноске по голове, который подобный ласки от Дазая никогда не получал. Однако всё начало приходить в норму лишь относительно, Чуя всё так же подходил к двери своего бывшего напарника. Снимал свою шляпу, прижимался лбом к двери, много-много раз перечитывал табличку с именем, словно пытаясь навсегда его запомнить, прижимался к двери спиной, опускался вниз по ней и опускал свою голову на колени. Возможно, это служило для него каким-то утешением после тяжёлого рабочего дня, возможно, он таким образом надеялся на появление напарника, а, возможно, что-то другое, что-то внутреннее, непонятное никому кроме самого Накахары. Как-то раз, когда Акутагава застиг его там и поинтересовался о том, зачем Чуя проводит здесь свои вечера, то в ответ он получил лишь вымученную улыбку и направление спать. *дополнение* Возможно, Накахара стал более жестоким. Нельзя сказать, что Чуя и раньше жалел всех заложников, однако сейчас он словно находит радость в этом процессе. Не ранее присущий восторг и наслаждение, а именно радость. Когда я услышал его смех после убийства одного из врагов Мафии, по моему телу пробежал холодок. У каждого из участников Портовой Мафии были свои принципы по убийству не желающих подчиняться. Но я готов поклясться, нынешние методы Накахары просто неузнаваемы. Это не Чуя.

Акутагава Рюноске.

***

Я просто не понимаю, кто я и что я. Чувствую ли я что-то к Чуе? Хочу ли я жить? Отвращал ли меня Акутагава? Если вам будет легче, то ставьте на рандоме эти бессмысленные «да» и «нет». Как я могу дать кому-то ответ, когда сам не осознаю истинных причин своих действий? Не задумываясь, я просто живу и поступаю так, как мне приказывает какая-то из извилин мозга. Все эти рамки и устои «он плохой», «мы встречаемся», «после смерти есть жизнь» – все это лишь стереотипы людей. Он уникальный, как и каждый человек в этом мире, а не плохой. Кто-считает, что любовь – это высшее искусство, которому нужно учиться, для кого-то в любви хватает и кувырков в постели, кто-то даже не обменивается теплом и поддержкой друг с другом. И это такой бред: плясать всем под одну дудку, устанавливая какие-либо рамки. После смерти есть жизнь? Вдохнуть спокойно и увериться, что на эту жизнь можно наплевать, ведь вселенная даст мне второй шанс. Я устал от всего. От этих мыслей; от внимания со стороны Чуи, на которое я не способен ответить; от Акутагавы, который должен понять суть жестокости, чтобы подняться выше в Мафии, как он сам желает. Я просто хотел покоя. Спать спокойно по ночам, не просыпаясь от очередного кошмара, сотканного из отголосков подсознания, снять уже эту чёртову маску, которая всегда помогала мне держаться на плаву. Но сколько я ни пытался, то постоянно возвращался к тому, откуда начинал.

Дазай Осаму.

Ночь осела на Йокогаму, прибрав её в свои объятия. Дазай не знал, сколько уже времени прошло после ухода из Мафии. Все это время он слонялся без дела и думал. Много думал. И спустя столько времени он решился. Ему нужно увидеть Чую. По тёмному небу вспышкой разрослась ярко-белая молния, громыхая и после своего представления исчезая в облаках. Решение вернуться возникло спонтанно, поэтому он не особо заострял внимание на погоду снаружи. Посильнее укутавшись в вороте своего плаща, Осаму остановился, взглянув на показавшееся здание пред ним. Знакомые панорамные стёкла, знакомый пейзаж, да уж, всё это навевает дикую ностальгию. Совместные с Чуей миссии, на которые шли они навеселе, перебрасываясь язвительными шуточками, в то время как возвращались полуживыми. Темный, лишенный кабинет Босса, который принимал на себя много гостей. Тренировки с Акутагавой, который, несмотря на всю жестокость со стороны Дазая, всё так же продолжал уважать его, слушать и называть учителем. Его милейшая сестра Гин. Коё, с виду такая брезгливая и высокомерная, однако любезно взявшая под свое крыло Накахару. Дружки Чуи, павшие замертво из-за его собственного брата. Слишком много воспоминаний. Изменилась ли Мафия или её состав за все это время? Пролетев мимо обескураженных охранников, словно узнавших его, Осаму двинулся по коридору, который ни капли не изменился, и который он знал вдоль и поперек. Так же как и путь до нужной двери. Туфли отбивали такт в безмолвном, неживом коридоре. У него есть несколько минут, пока охранники не оповестили своего папочку, и тот сам не появился на горизонте, лично заинтересовавшись неожиданным появлением его бродячего пса. Но даже так, он не спешит торопиться. Вполне вероятно, что Накахара все-таки добрался до Исполнительного комитета, что делает его весьма влиятельным, а значит тот с легкостью разгонит набежавшую охрану или же отгонит самого Огая. Наблюдать за этим зрелищем будет весьма лестно. Вот и необходимая дверь открылась взору. Взгляд карих глаз лениво пробежал по табличке с именем обладателя комнаты и, выдохнув, он решительно постучал, после открывая дверь. Свет резанул глаза и, немного придя в себя, Дазай первым делом принялся оглядывать изменения в помещении. Даже спустя столько времени, каждая мебель этой квартиры располагалась на своем привычном месте, что в принципе не так удивительно. После беглого осмотра, шатен пересёкся со взглядом холодных глаз своего бывшего напарника. Обидно. Он ожидал увидеть радость или хотя бы что-то похожее на удивление, но точно не равнодушие, словно он смотрел не на него, а сквозь него. Немного помешкавшись, Осаму двинулся вперёд. Но чем больше он приближался к Чуе, тем больше в горле образовывался ком: что-то было не так, словно он что-то упускал. Придвинувшись к нему почти вплотную, Дазай вперил в него задумчивый взгляд, всё ещё ожидая увидеть эмоцию или ну хоть какую-нибудь реакцию. Накахара некоторое время вглядывался в лицо Осаму, вспоминая знакомые и до боли родные черты лица, которые частями уже успели затеряться в памяти. Казалось, они оба замерли в ожидании. В ожидании чье-либо первого шага. И Чуя был бы рад сделать этот первый шаг, он сам ждал от себя хоть какой-нибудь эмоции. Что-то по типу тех порхающих бабочек в животе или сбивающего с толку головокружения. Но сердце и разум молчали. Пу-сто-та. Ни боли, ни любви, ничего. Единственным зрителем предстоящего шоу являлся его начинающий зарождаться гнев. В дверь постучали, заставив Накахару сжать кулаки. — Дазай у меня, всё в норме, — громко отчеканил он, мысленно надеясь на то, что их всё-таки оставят наедине. И, по-видимому, так и произошло, потому что за дверью послышались удаляющиеся шаги вместе с приглушённым гулом. Наконец. А вот и первая реакция, которую получил Осаму: бывший напарник усмехнулся, не отводя взгляда от карих глаз и одновременно пытаясь утихомирить свой разгорячившийся гнев. Этот год ни прошел даром, кажется, затаённая обида вперемешку с болью даёт о себе знать. Что чувствовал сейчас Дазай на самом деле? Он не понимал, но был точно уверен, что он чувствовал хоть что-то, а это уже большой плюс. Шатен вздохнул, пальцами касаясь полюбившихся рыжих волос. Он задержал взгляд на веснушках, всё так же украшающих лицо Чуи. По сравнению со взглядом равнодушных лазуритов они несли в себе тепло. Осаму непроизвольно улыбнулся, однако стоило ему перевести взгляд на сами глаза, как он тут же оказался прижатым к стене. Тело бывшего напарника вмиг обвёл ярко-алый цвет, а хватка его руки на шее Дазая, кажется, усилилась. Шатен сглотнул, судорожно ощущая, как воздуха начинает не хватать. — Я тоже рад тебя видеть… Чуя, — прокряхтел на последнем дыхании Осаму, вытягивая из себя улыбку. Накахара улыбнулся, но ярость в его душе потихоньку тянула за ниточки, заставляя перекрыть воздух парня ещё больше. Удовлетворив внутреннее желание мучений человека перед ним, он отбросил его в сторону, потирая ладони друг о друга. Проделав успокаивающие, дыхательные упражнения, Чуя взглянул на пытающегося отдышаться Дазая и, приблизившись, присел на корточки перед ним. — Ты бросил меня. Просто ушёл, даже не предупредив. А теперь так спокойно заявился на порог моей квартиры. Клянусь, одно лишнее слово и я тебя убью, — пригрозил рыжеволосый, схватив волосы Осаму. И сколько шатен ни пытался разглядеть в нем прежнего Чую, он его не видел. Это был другой Чуя. И в грань подсознания медленно пробиралась мысль о том, кто именно был этому изменению причиной. Голубые глаза уставились на Дазая с большим презрением, заслышав смех юноши. Накахара недовольно цокнул, приподнимаясь, но не сводя хмурого взгляда с Осаму. Он совершенно не изменился. Все такой же клоун. — Что, чёрт побери, смешного? — агрессивно выделяя каждое слово, поинтересовался Чуя. Губы шатена расплылись в улыбке, а сам он вытянул одну ногу, приобретая расслабленную позу на полу. Прикрыв глаза, Дазай со вздохом протянул: — Ты так вырос, твоя агрессия стала только сильнее, в голове вмиг вспоминаются картины наших былых стычек. А ведь знаешь, Чуя, я ску– Закончить несовместимо шутливую и серьезную фразу не удалось: дрожащая рука Накахары замерла после броска маленькой статуэтки в гравитационном свечении. Рыжеволосый опустил руку и, до боли уместив ногу на грудь бывшего напарника, потянул того за галстук со словами: — Давай без лишних слов. Говори, чего ты хочешь, и проваливай. Мне противно находиться в одной комнате с человеком, который ещё год назад спровоцировал мои страдания. Который прекрасно знал, как я буду себя чувствовать. Ведь ты тоже любил меня. Поправочка. Любишь до сих пор. Иначе тебя бы здесь не было. Почувствовав прилив лести и гордыни, Чуя улыбнулся и замер в ожидании ответа. Осаму смерил его тяжёлым, нечитаемым взглядом. Он не мог уложить в голове «нового» Чую. Да, Накахара мог быть жестоким, да, порой он мог быть высокомерным, но опускаться до унижений – никогда не было про него. Однако Дазай мысленно высмеял себя, потому что сразу же после этих слов он получил им подтверждение. Вот он, «ужасный человек» перед ним, «эгоистичный», «равнодушный», бла-бла-бла, ещё к списку можно смело добавить несколько отвратительных качеств по мнению общества. Но, кажется, это его не очень-то и отталкивало. То ли дело в чувствах, то ли дело в самом Дазае. Или обе причины сразу. Вдруг шатена обуял предательский интерес. Ему в голову пришла сумасбродная идея, подобная тому, как лезть на рожон, полностью отдаваясь в лапы вспыльчивого и крайне неустойчивого огня. Он никогда такого не пробовал. С другой стороны, терять ему нечего, и непримиримое желание сердца успокоится, хотя бы на время. Плюсов больше, значит время действовать. Поднявшись, Осаму поправил воротник белой рубашки и стряхнул с себя невидимую пыль под выжидающий взгляд Чуи. Воспользовавшись этим маленьким примирением, Дазай втиснулся в объятия рыжеволосого, втянув того в поцелуй. Несмотря на то, что Осаму ожидал сопротивления со стороны Накахары, всё произошло ровно наоборот. Словно поддавшись когда-то еще давно засевшему, но уже как год скрытому влечению, Чуя, расположив руки на талии Дазая, углубил поцелуй, оттянув его нижнюю губу. Шатен перехватил руку мафиози, утягивая парня за собой на кровать. — Это твоя истинная причина появления? Ты просто хотел, чтобы тебя кто-то– — Нет. У меня есть определенная цель и мотив, — перебил парня Осаму, спиной прижимаясь к стене. Гляньте какой серьезный. Накахара присел около бывшего напарника, задумчиво вглядываясь в омуты его тёмно-карих глаз. Кажется, в нём загорелся интерес, однако он более, чем уверен, что Дазай не поделится с ним своими мыслями, особенно сейчас. — Только чур я сверху, — пролепетал шатен, встречаясь взглядом с прищуром голубых глаз. — Ни за что, — невозмутимо ответил рыжеволосый, проводя ногтями по бледной коже запястья Осаму, с удовлетворением слыша шипение парня. — В свою защиту могу сказать, что у меня уже есть опыт. Дазай воззрился на Чую с неприкрытым удивлением. Он молча наблюдал за тем, как тот поднимается и тянется к тумбочке, а затем рассмеялся и, не веря ранее сказанному, протянул: — У тебя уже был опыт? Чу-уя, несмешная шутка. Накахара пожал плечами и, усевшись на своё место, но уже с тюбиком в руках, столкнулся со взглядом Осаму. — А я не шутил. Знаешь, мы хорошо поладили с Акутагавой– Он не договорил, равнодушно наблюдая за тем, как настоящие эмоции обычно лицемерного Дазая проскальзывают наружу: парень схватил руку Чуи, крепко её сжимая. Как ожидалось. Всё ещё любит, раз воспринял приукрашенную «измену» так. Накахара не шутил насчёт Акутагавы, но с ним у него ничего не было. Почти. Сказал он это нарочно, как предлог взять инициативу. — Чуя, мать твою, кем ты стал, — на выдохе произнёс Осаму, пустым взглядом всматриваясь в пустоту. Мафиози тоже вздохнул, губами касаясь макушки бывшего напарника. Накахара чуть приподнял его, начиная снимать одежду. — Ты сам сделал меня таким, — ответил Чуя, разобравшись с рубашкой и откинув ее в сторону. Проведя пальцами по перебинтованной груди, Накахара посмотрел на затаившего дыхание Дазая. — Первое, я буду груб – второе, сними уже эти грёбаные бинты. Мне всегда было интересно поглядеть на все твои шрамы. Осаму натянуто улыбнулся, начиная развязывать светло-серые ленты, открывая мафиози полный обзор на разновидные шрамы. Пока шатен разбирался с бинтами, Чуя принялся за его ремень. Таким образом и бинты, и брюки с ремнем, и нижнее белье оказались в стороне. Накахара выдавил из тюбика немного смазки под пристальным взглядом Дазая. Рыжеволосый наклонился и, помедлив, поинтересовался: — Боишься? Осаму фыркнул, отводя взгляд в сторону. Забавно. — Ты спрашиваешь это у того, кто каждый раз вытаскивал тебя из полного дерьма благодаря способности. У того, с кем тебя отправляли в самое месиво. С таким укладом жизни я уже давно стал мазохистом, — ответил он, усмехаясь. Опустив взгляд на Чую, размазывающего пальцами смазку, шатен указал взглядом на свои израненные запястья. — Видишь? Накахара покачал головой с улыбкой, уже приставляя пару пальцев к колечку мышц. В голове боролись два противоречивых желания: не допустить боли и одновременно причинить её. Как он ни пытался отогнать все эти ненужные мысли, но на ум, вместо любви, приходило лишь чувство эгоистичной справедливости. Он хотел, чтобы обнаженный напарник перед ним прочувствовал на своей шкуре хотя бы половину того, что испытал он сам за этот год разлуки. Определившись с «золотой серединой», Чуя двумя пальцами проскользнул внутрь и неосознанно направил взгляд на лицо парня, ожидая реакции. И, увидев прикрытые глаза и прикусанную губу Дазая, мафиози начал продвигаться пальцами более уверенней, перемещая их то в различные стороны, то раздвигая сами пальцы. Тело парня напряглось с непривычки от новых ощущений, а руки как можно сильнее сжали простынь. Явно наслаждаясь представшим пред ним зрелищем, Накахара вытянул шею к уху парня и, не останавливаясь ни на миг, пролепетал негромкое «Расслабься». Мафиози на ходу пытался вспомнить хоть какие-нибудь фишки в возбуждении хотя бы женщин, но ничего дельного не приходило, поэтому он импровизировал. Пальцы Чуи погружались все глубже, но медленнее, заставляя дыхание Осаму учащаться и вырывая из груди того полуприглушенные стоны. Проделав резкое движение и коснувшись простаты, Накахара ухмыльнулся: голос шатена стал отчётливей. Другой рукой избавившись от своих брюк и боксеров, рыжеволосый вытащил пальцы из Дазая. Чуя, ухватив парня за бедра, придвинул того поближе к себе. Он замер на некоторое время, рассматривая подтянутое тело, свободное от бинтов, которое он когда-то жаждал увидеть. Старые пережитые шрамы и, кажется, новые незажитые раны. Интересно, а что творится внутри, в душе этого человека? Так же сильно сердце истерзано шрамами? И зажили ли они все до конца? Задержавшись на взгляде древесных глаз, Накахара слегка улыбнулся уголками губ. Они все так же казались родными, пусть и не вызывали таких ярых чувств, как раньше. Лёгкий румянец смущения зиял на бледном лице Осаму. Такое выражение бывшего напарника он точно видит впервые. Шатен обвил руками шею Чуи, призывая того к более активным действиям. — Шлюшка, — насмешливо протянул парень под цоканье Дазая. Впившись ногтями в кожу на талии Осаму, мафиози грубо ввёл член на всю длину до простоты, вызвав у шатена полукрик. Шатен взглянул на своего бывшего напарника сквозь слегка выступившие слёзы и натолкнулся на читаемый взгляд светло-голубых глаз «Я же предупреждал». Не щадя представшее пред ним обнажённое и желанное тело, Накахара с каждым движением всё более подтверждал свои слова. Дазай прикусил губу до крови в попытке заглушить свои несдержанные стоны и скрыл свои глаза в изгибе локтя, медленно начиная понимать, в каком унизительном состоянии он сейчас находится. Но, проигнорировав эти мысли, Осаму утешительно вздохнул: он всё еще таил в глубине души надежду. Надежду спасти Чую, его чувства, эмоции, дав им волю. Наверное, секс – странное лекарство? Но ведь порой оно действительно срабатывает. Чуя наклонился к шее парня, из-под низу поймав его растерянный взгляд карих глаз. Припав губами к нежной коже, рыжеволосый втянул её, после оставляя на месте алый засос и тем самым заставив шатена вздрогнуть. С каждым движением бывшего напарника в Дазае что-то начинало дико кричать, пытаясь образумить. «Последствия стрессов колоссальны. Ты его не спасешь, придурок! Уже слишком поздно!». Мафиози же с каждым движением осознавал, что все меньше начинает жаждать боли и мучений парня. Скорее наоборот. Шатен с досадой убрал руку, вглядевшись в голубые глаза напротив. Чуть поддавшись вперед, Осаму покрепче обхватил спину парня руками, впившись ногтями в бледную кожу до боли. Накахара усмехнулся, кажется, замедляясь. Осаму выгнул бровь, пытаясь прочесть планы юноши в его омуте холодных глаз. Рыжеволосый вытащил член, наблюдая за реакцией Дазая. Действуя чисто по интуиции, Чуя опустил голову на бедро шатена. Проведя пальцами по уже вставшему половому органу, Накахара проследил за тем, как после его действия член вздрогнул. Осаму зажмурил глаза, сжав пальцы на ногах. Сейчас мафиози был просто непредсказуем. Совершенно непонятно ради чего он это делает, и что им движет? А что делает сам Дазай? Дазай, черт побери, который сам способен нагнуть парня, сейчас послушно раздвигает ноги перед бывшим напарником. Накахара прижался щекой к бедру шатена, поглаживая вздрагивающий член перед ним. — Знаешь, Дазай, я не спал с Акутагавой. Ни с кем за всё это время не спал, — внезапно бросил откровение он, косясь на удивлённого Осаму. Задержав взгляд на голом теле без бинтов, что ещё какой честью является, на самом деле, Чуя улыбнулся уголками губ. Его уже не пугала эта мысль: ему нравится смотреть на увечья. И шрамы, порезы Дазая воистину прекрасны в своем обличии. Причины части полученных ран Накахара знает, остальные же либо последствия селфхарма, либо что-то ещё другое, совершенно личное для самого парня. Отпустив на самотёк все нелепые мысли, Чуя принялся за дело, нежно касаясь головки. Услышав ответный стон, мафиози не церемонясь взял член полностью в рот. Вот он, Накахара, каким стал: хладнокровным, но в то же время импульсивным; равнодушным, но так же и заботливым. Осаму все больше переставал узнавать юношу перед ним. Почувствовав давящие руки на своей макушке, Чуя мысленно улыбнулся. То, о чём он так долго мечтал, только вот почему в груди так пусто? Он уже потерял надежду, какой шанс того, что на этот раз все будет по-другому? Что Дазай будет с ним вместе и до конца? Так же как и на их совместных миссиях. Подавив рвотный рефлекс рыжеволосый мафиози взял глубже, мысленно подмечая, что стоны шатена его все-таки привлекают к дальнейшим действиям. Рука потянулась к своему члену, не оставив и тот без внимания. Накахара скользил ртом с каждым разом всё быстрее, дразня языком. Свободные от бинтов руки сильнее сжали огненно-рыжие локоны – взгляд карих глаз в тумане возбуждения уже почти просил о большем, вызывая у мафиози насмешку. Чуя начал замедляться, впадая в задумчивость и тем самым изводя Дазая. Шатен схватил волосы Накахары и, взяв инициативу в свои руки, начал насаживать того на свой член, ускоряясь и вызывая у парня непотребные звуки. Сделав последний толчок руками на себя, Осаму отпустил Чую, сжимаясь от нахлынувшего возбуждения. Мафиози хватило несколько секунд, чтобы так же довести себя пальцами до разрядки. Обессиленно растянувшись на кровати, шатен восстанавливал дыхание, уже не глядя на бывшего напарника. Накахара некоторое время просто глядел на Дазая, а затем рухнул на кровать рядом с ним. Может, у них ещё что-то может получиться?

***

— М-м, уже и сам не помню, когда я в последний раз брал кисти в руки, — задумчиво протянул шатен, разглядывая свои старые картины, расставленные по всей комнате. Чуя сложил ноги в позу лотоса, продолжая наблюдать за действиями и взглядом Дазая. Кажется, сейчас он чем-то расстроен или встревожен. Осаму старается этого не показывать, но это заметно. По каждому его растерянному шагу или вздрагивающему касанию рукой к картинам. Обычно так себя Дазай не ведёт, он всегда собран и в ладу со своими эмоциями. — Зря я их так оставил? — поинтересовался Чуя, равнодушно глядя в окно. — Наоборот не зря, — ответил шатен, улыбаясь. — А тут довольно пыльно… Когда сюда в последний раз заходили? Мафиози на минуту задумался, не отводя взгляда от вида на небо, застланного тучами, и на дождь, стучащий в окно. Погода словно отражала сейчас состояние его души, что дарило некоторое умиротворение. — Может, полгода назад. Не помню. Постоянным гостем тут был я, — пожал плечами он. — Только подумать, и сколько тут было пролито моих слёз. Накахара перевел взгляд на шатена и столкнулся с обеспокоенными карими глазами, словно просящими прощения. Но был ли в этом сейчас смысл? — Я правда не хотел… — Забей, Дазай. Уже всё позади, — отмахнулся Чуя, в ответ получая растерянный кивок. Шатен ушел в ванную, словно вспомнив что-то, оставив Накахару дожидаться. Схватив все необходимое для своего последнего шедевра, Осаму вернулся и пристроился на кровати рядом с Чуей. Тот впал в ступор, увидев довольно необычные инструменты для «следующей картины». И уже пытался что-то сказать, как Дазай его перебил: — Не хочу ничего слышать. Мы с тобой сейчас рядом, как в старые добрые времена. Я творю, а ты смотришь. Понял? Накахара прищурился и, вытащив из кармана сигарету, зажёг ее, прежде чем выдать ответ. Выдохнув облако сероватого дыма, Чуя, пожав плечами, произнёс: — Понял. Осаму, сжав кулаки, поддался ближе к мафиози, спиной припав к его груди. Ни когда Дазай разжал кулаки с лезвиями, ни даже когда он приступил к своему плану, Накахара не шелохнулся. Неужели чувства действительно прошли? Или он утратил что-то другое? Почему он так спокойно реагирует на то, как человек перед ним медленно убивает себя? Причем не просто человек, а когда-то, и, возможно, и сейчас, любимый. Быстро войдя во вкус, Осаму расписал запястье левой руки, наслаждаясь представшим видом вытекающей крови. Чуя приблизился, опустив подбородок на плечо парня. Красиво. — Это цветок? Какой смысл ты вкладываешь в это? Какой цветок ты рисуешь? — поинтересовался он у Дазая. Уголки губ шатена расплылись в улыбке и, поцеловав в щеку парня, он с внезапно нахлынувшим воодушевлением ответил: — Камелия. Розовые камелии символизируют тоску – красные страсть и желание. Мафиози кивнул и, почувствовав укол в сердце от осознания, продолжил наблюдать за последним шедевром его любимого художника. Осаму выдохнул, ощущая, как смерть медленно стучится в окно, проходит сквозь него и останавливается около шатена с немым вопросом «Зачем?». Но Дазай уверен в своем решении. Он хочет увидеть реакцию Чуи, хочет лично увидеть боль и переживание в его глазах. Почувствовать от него любовь, которой ему так же не хватало. Мысленно подчеркнув, что с правым запястьем будет сложней, так как он сам правша, Осаму продолжил резкими движения исписывать свою бледную кожу в крови. Накахара припал губами к сигарете, впустив уничтожающий дым в лёгкие. Нежно своей щекой коснувшись щёки Дазая, он не смог отвести взгляд от завораживающего глаз запястья. И вдруг он почувствовал. Наконец-то он почувствовал. Соленая слеза скатилась по его бледной щеке, в то время как в глазах растопились привычные льдинки, показывающие всевозможное безразличие. Мафиози повернулся к уху Осаму, мягко прошептав: — Я всегда тобой восхищался. Ты прекрасный художник. Улыбнувшись и почувствовав румянец, проявившийся на щеках, Дазай откинул голову назад, прикрыв глаза, отправляясь на вечный покой, которого он так яро желал. Смерть мягко обволакивала, манила, всем своим видом привлекая и совершенно не вникая в причину прихода к ней новой души. Ей оставалось лишь спокойно принять это, раскинув свои руки для объятий. По телу Чуи прошла дрожь, сердце охватило знакомое чувство. То самое, что он испытывал год назад после потери. Только та потеря и эта потеря были совершенно различны. У той потери была пусть и мизерная надежда. А у этой потери её нет. Это конец. На этом можно поставить жирную точку. И лишь в этот момент мафиози охватил безумный адреналин, который начинал медленно растекаться по венам, призывая его на активные действия. Ощутив на себе груз умирающего тела, Накахара беспомощно произнёс: — Я тоже скучал, Дазай!