шиши-одоши

Будучи наследником императорского трона, в свои семнадцать Нишимура Рики был невероятно любознательным парнем: ему нравилось читать древние письмена, практиковаться в идеальном начертании иероглифов, а также наблюдать за играми обыкновенных деревенских мальчишек, когда отправлялся на прогулку в сопровождении своих слуг, а позже и пытаться повторить их при дворе. Получалось, надо сказать, не всегда хорошо, ведь порой эти сорванцы придумывали такое, что дивился даже сам Рики! Во внешнем мире было интересно, только вот посещал его Рики не так часто, как хотелось бы. Заместо этого ему предлагалось ещё одно, да не очень-то и весёлое развлечение: перебирать предлагаемых ему омег. Ещё в свои пятнадцать Рики должен был получить в подарок свою собственную наложницу, — или наложника, если угодно — да вот только не устраивали его те, кто числился в очень-очень-очень длинном списке кандидатов. Ни одна представленная Его Высочеству омега и недели не удерживалась в покоях юного наследника императора; конечно, все они были, как на подбор, прекрасны: белоснежная, ароматная и мягкая кожа, невинные взгляды блестящих глаз, плавные изгибы худых тел и нежные голоса. Чего-то не хватало. Чего-то, чего Рики и сам не мог понять, осознать, уловить. Он был зависим, и он ненавидел это. Юный сын императора Нишимура Рики зажёг благовоние и опустил тонкую палочку в небольшую плошку. Задвинув двери в свои покои, с тревогой Рики ожидал своего подарка на день рождения.        — Войдите, — наконец, альфа смог сказать это слово спустя долгое время томительного ожидания. В раздвинувшихся дверях показалась голова Аяка, пожилого мужчины, служащего царской семье верой и правдой уже долгие-долгие годы. Сделав шаг, Аяка поклонился, выставляя на обозрение Рики свою седую шевелюру, убранную в тонкий хвост, а после отступил в сторону.        — Доброго вечера, господин. Примите в подарок юного омегу, вашего нового наложника. Маленькая белая ножка переступила порог павильона, и передо взором Рики предстал цветущий омега, облачённый в белое праздничное кимоно, расписанное крупными розовыми цветами сакуры. Его чёрные, словно смоль, блестящие волосы были подобны чернеющему небу в ночи, а острые, будто прищуренные глаза сверкали, как звёзды на этом ночном небе. Его нежные руки порхали, словно бабочки, в воздухе, когда он, сложив их, поклонился так, как принято кланяться, как его учили в лучших домах блаженства, где он был рождён и выращен. Розовые губы изогнулись в робкой вежливой улыбке, когда он присел, и бант заколыхался на туго затянутом поясе, обличающем тонкую талию во всей её красе. Этот омега — воплощение «песочных часов». Рики провалился в пропасть. Он упал в реку, разбившись вдребезги, и его осколки разлетелись по ущелью, утопая на её дне и приземляясь туда с глухим стуком. Рики пристыженно оглядел себя, свою простую рубаху и грубые штаны, которые он носил в покоях; „Провалиться мне на этом месте!“ — запричитал альфа про себя, мысленно покачав головой. Он, сын самого важного человека в стране, проигрывал перед этим омегой, да даже будь он сыном Божьим, он бы проиграл!        — Спасибо, Аяка-сан, вы можете идти, — ответил Рики, стремясь скорее спровадить слугу, чтобы остаться с этим прекрасным цветком наедине. Откланявшись, Аяка спешно покинул помещение, закрыв за собой двери. Рики взглянул на фигуру незнакомца. Омега стоял тихо, смиренно, сложив руки перед собой и ожидая дальнейших указаний.        — Подойди, — позвал Рики. — Пожалуйста, — неловко добавил он тут же, спохватившись. Вздрогнув, словно крыло бабочки на ветру, омега сделал несколько шагов вперёд, пока не оказался почти прямиком перед сидящим на полу альфой. Витающая между ними тишина угнетала, давила на черепную коробку, поэтому омега решил начать разговор так, как его строго учили на родине.        — Коничива, — омега низко поклонился, чем заставил Рики рассмеяться. Напряжение резко спало.        — Здравствуй. Как твоё имя, душа моя?        — Имя — Сону, господин. Ким Сону. Сону, какое чудесное имя. И, о, превеликий Будда, какой невероятно чудесный мелодичный голос! Рики ощутил, как по его телу табунами несутся мурашки, стремительно сбегающие вниз по спине, пока в ушах разливался певучий звон голоса Сону.        — Сону, значит, — Рики мимолётно облизнул губы. — Мне очень приятно.        — Мне быть очень приятно тоже, господин. То, как Сону говорил по-японски, действительно звучало мило. Кажется, у него не было возможности изучить японский язык в совершенстве, прежде чем его переправят в другую страну, ведь он был явно не японцем, на что указывало буквально всё подряд: его черты лица, манеры, разговор. Но пока они понимали друг друга довольно свободно, и альфа пообещал себе разузнать все детали о прошлой жизни Сону позже.        — Сону, душа моя, садись, — Рики подвинулся чуть назад, освободив место на подушке, дабы Сону мог сесть прямо перед ним. Рики желал чувствовать это прелестное существо кожей, не упуская ни одной секунды его пребывания рядом с собой.        — Благодарить за ваше великодушие, — Сону поклонился и приземлился напротив Рики, полы его изящного кимоно раздулись, подлетев, пока он опускался, что не могло не привлечь внимание альфы.        — Сколько тебе лет?        — Девятнадцать, господин.        — Ты из… — Рики призадумался. — Кореи?        — Хай, господин. Рики нахмурился. — Хватит называть меня «господин», я ненавижу это, — на самом деле. Рики на дух не переносил постоянное «господин», звенящее в ушах, и даже если невероятным голосом Сону это звучало великолепно, Рики чувствовал себя неловко от того, что он предстаёт всего лишь господином перед такой красотой. Хотелось бы более близкого контакта, больше доверия и раскрепощения со стороны Сону в будущем. В ближайшем, если возможно. — Мы могли бы перейти на «ты». Но Сону покачал головой с таким выражением лица, будто его хозяин только что предложил зарезать весь императорский двор, включая своих отца с матерью, и сбежать. — Не мочь общаться с господином на равных.        — Хорошо, — вздохнул Рики, сдерживая желание сплюнуть. — Но давай оставим просто „вы“, ты согласен?        — Хай, — Сону улыбнулся, и сердце Рики пропустило удар. Это оно. Он — то, что я искал.        — Пододвинься поближе, я хочу ощутить твой запах. Сону покорно придвинулся ближе, и когда их колени соприкоснулись, Рики наклонил свою голову к изгибу лебединой шеи Сону. Его кожа была не такой белой, как у всех тех, кого давали Рики в дар раньше, но всё ещё идеальной, да и вряд ли Рики сейчас было до этого хоть какое-то дело. Мгновение — и в нос Рики ударил невероятно приятно удушающий аромат сладкого яблока, исходящий от омеги. Зажмурившись, Рики тряхнул резко закружившейся головой в попытке согнать с себя наваждение, но не получалось. Сладкий запах бил в нос, проникал в лёгкие и заполонял их подобно морозному воздуху зимним вечером. Рики прижался носом к чужой бледной шее, отчего Сону вздрогнул, но покорно оставался на месте. Сейчас альфа не пытался контролировать свои мысли, которые уже давно затуманились картинами наслаждения, а омега будто уже отдал всего себя ему в руки, свою душу и тело и даже то, что непостижимо уму и глазу обычного человека. Рики прижался мягкими пухлыми губами к шее Сону, оставляя на ней мокрый след, и принялся окружать её поцелуями-бабочками. Молча вобрав в лёгкие побольше воздуха, Сону чувствовал, как его собственное тело покачнулось: его хозяин стремился ощутить губами каждый сантиметр молочной сладкой кожи своего омеги. Тонкие длинные пальцы Рики потянулись к поясу кимоно. Нишимура ослабил одеяние, что позволило оголить узкие плечи прекрасного создания перед ним. Большие и тёплые ладони Рики легли на плечи Сону, а после резко прижали маленькое тело Сону к большому телу альфы. От Рики исходил аромат солёной карамели, незаметно принюхиваясь, Сону терял голову; его глаза закатились, когда прижимающий его к себе Рики аккуратно повалил омегу на подушки, лежащие на полу, не отнимая лица от его шеи. Тёмные волосы Сону рассыпались по подушке, его сверкающие в огнях свечей глаза — две огромные ярко сияющие звезды в ночном небе, в которых Рики утопает, только лишь взглянув на них. Рики навис сверху, с тёплой ухмылкой глядя в глаза Сону.        — Я ждал тебя. Ты прекрасно пахнешь, душа моя. Смутившись, Сону попытался отвести взгляд, но Рики не дал ему этого сделать, аккуратно взявшись пальцами за подбородок. Оказавшись полностью разоружённым, Сону в полном заточении был вынужден, поджав губы, смотреть в глаза Рики, глубокие и тёмные. Угольно-чёрные волосы альфы падали на лицо омеги, щекоча, и Сону не сдержался, захихикав, когда стало совсем невыносимо. Рики зарычал, срываясь на сахарных губах, что уже дразнили и влекли его, мёдом растекаясь по лепесткам его пухлых губ, Сону простонал в поцелуй, цепляясь за него крепче, с новой силой, будто касание их губ — последний источник воздуха, глоток воды в аномальную жару, то, за что цепляется Сону в единственной и невозможной попытке выжить. Рики целовал жадно, страстно, словно и правда ждал этого трепетного касания, так много значащего, всю свою жизнь. С губ Рики слетел на шею, уже изученную, но всё ещё не помеченную. Прихватывал кожу губами, оставлял свежие красные пятна на шее, очаровательно неровные, но кричащие: «Он мой и остаётся со мной навсегда!». А Сону и не противился этому, он лишь подставлял шею под чужие поцелуи и укусы, прихватив зубами распухшую от поцелуя нижнюю губу. Тёплые пальцы Рики раздвинули складки кимоно, обнажая бледную грудь Сону, а после и целиком его нежное трепещущее тело, неземное, расцветающее в полутьме этой комнаты, не удосужившись снять полностью одежду, чтобы откинуть её к чёрту. Не до того было, когда маленькое тело Сону трепетно изгибалось под ним, его тонкая талия, изогнутая мягкой дугой, будоражила сознание Рики, проникая в его нервные окончания, распространяясь красочными всплесками внутри. Внизу живота уже давно тянуло возбуждение, ощутившее возможность подержать этого омегу в руках и отметить его, как своего. Он мой.

„Мотылек сгорел Но важнее, что он решился Лететь на свет“

Сону прислушался к тяжёлому дыханию Рики в громкой тишине их комнаты, покрывающему поцелуями чувствительную кожу его живота. Их запахи усилились, переплетаясь, словно в танце, когда альфа, разведя Сону колени, налёг на его тело плотно, тяжело, прижавшись грудью к груди. В поле зрения мелькнула почти полная бутылка с маслом, в ушах — обещание быть нежным, в груди — трепет и страх перед своим первым занятием любовью. Пальцы Рики были… Большими. Большими и длинными, но разрабатывали Сону аккуратно, нежно, постепенно. Рики позаботился о комфорте хрупкого омеги, трепещущего под ним, и Сону вскрикнул, когда спустя долгие минуты сладкое удовольствие пронзило его тело, лавой растекаясь по венам. Немой крик застыл на губах, когда Рики толкнулся в него. Сону был подготовлен, однако всё ещё казалось, что его разрывают изнутри. Он сжал пухленькие губы в тонкую упрямую линию, откинув голову назад с громким стоном, который ошеломил Рики. Чужой кадык, к которому Рики прильнул губами, дёрнулся, когда альфа начал свои движения; сначала медленно, давая Сону привыкнуть, не позволяя этому неземному созданию ощутить хоть каплю боли, которая могла бы последовать за этим. Рики зажал тонкие запястья Сону над его головой, второй большой ладонью за тонкую талию прижимая к себе, хотя ближе уже, казалось, невозможно. Сону захныкал, когда Рики ускорил темп, толчок за толчком они бились друг о друга так сильно, как только могли, и звуки, разносящиеся по комнате, заставляли Сону краснеть до кончиков ушей. Но думать времени не осталось, когда Рики кусал его шею, умело и чувственно, стараясь пометить каждый сантиметр. И целовал Рики глубоко, нежно и бережно, лаская язык Сону своим языком, вместе с тем злоупотребляя тем местом внутри Сону, от которого омега совсем сходил с ума. Сону задрожал, когда Рики проник в него с такой силой, что аж глаза зажмурились, а слёзы покатились кривыми дорожками по лицу, и первый в его жизни оргазм накрыл его бушующей волной, заставив растечься под большим телом альфы, который, совершая последние кульминационные толчки в обмякшее, такое чувствительное тело Сону, вырвался из него, выпуская своё семя на живот омеги, заставив его вскрикнуть от неожиданности и головокружительности момента. Слёзы продолжали катиться по круглым румяным щекам Сону, когда Рики соединил их губы в очередном нежном и успокаивающем поцелуе. — Тише, душа моя. Я-я… Я здесь, с тобой. Сону хныкнул, прижимаясь лицом к оголённой груди альфы, улавливая успокаивающий аромат его феромонов. Они лежали в забвении какое-то время, прежде чем Сону не поднялся на дрожащих ногах. — Я приготовить ванную. Рики растерянно приподнялся. — Что?        — Я приготовить ванную, — Сону нахмурился. — Вам нужно… Расслабиться.        — Сону, о, Будда! — Рики рассмеялся. — Я достаточно расслабился, душа моя, сейчас моя очередь о тебе заботиться, — но выражение лица Сону не сменилось. Омега всё так же был сосредоточен и полон решимости.        — Я должен заботиться о моём господине. Я сделать всё так, как меня учили. Я скоро вернусь. Рики был слишком ошеломлён, чтобы даже говорить, когда Сону встал, замотавшись в кимоно, и побрёл на поиски ванной комнаты. Он хмыкнул: какой, однако, целеустремлённый омега. Почти тут же альфа расплылся в улыбке. Сону идеален. Сону — воплощение красоты всего мира, нет, всей Вселенной, и если… Нет. Никто не посмеет забрать Сону у него. Он будет драться, драться за Сону до последней раны на своём теле и последнего осколка чувств в своём сердце. Вскоре Сону вернулся с известием о том, что ванна готова, и отвёл Рики туда. Пока Рики расслаблялся в горячей воде, Сону пропал куда-то, затем вернулся, завёрнутый в какое-то простенькое белое кимоно.        — Я взять кимоно у вас, — омега пристыженно опустил взгляд. — Оно выглядеть просто, я подумать, оно для дома. Моё быть грязным, я постирать его позже. Рики лишь улыбнулся, всё ещё сухой ладонью погладив его по волосам. — Бери всё, что угодно. Я не сержусь. Позже Рики сидел в комнате, попивая чай, приготовленный Сону, и практиковался в написании иероглифов на пергаменте тонкой кисточкой, пока Сону, расположившийся у него на коленях, с интересом рассматривал то, как Рики занимался каллиграфией. Иногда, по робкой просьбе Сону, альфа терпеливо объяснял, что означает тот или иной иероглиф, как он читается и сколько вариантов написания имеет. „Это быть сложно“, — согласился Сону, сурово покивав головой, на что Рики в очередной раз рассмеялся и поцеловал омегу в щёку. Яблочки щёк Сону тут же покраснели.

〄〄〄〄〄〄〄

Шли дни, недели и месяцы рядом с Сону. Рики никогда не чувствовал себя таким счастливым, полным любви, желания жить, мечтать, творить. Сону стал той недостающей частичкой души Рики, завершающим кусочком пазла, который ищут среди тысячи деталей. Рики полюбил Сону, полюбил всем сердцем и душой, несмотря на то, что Сону до сих пор числился, как его наложник, Рики был подгоняем стремлением как можно скорее изменить этот статус, возвысить Сону до статуса мужа императора. Ведь в глазах Рики Сону уже был его императором, его собственным Богом, его спасением, глотком воды или нежным дуновением прохладного ветра в непереносимую жару и лучом солнца студёной зимой. Сону был олицетворением слова нежность: то, как его порхающие ладони ласкали кожу Рики, перебирали его мягкие волосы, то, как алые уста Сону целовали его, когда они занимались любовью, его сладкий голос, подобный звону колокольчиков или мягкому мурчанию под ухо. Рики был зависим, но теперь Рики любил это, юный сын императора нашёл своего человека, за которого был готов умереть или убить. Но, что самое важное — ради Сону альфа был готов жить. Он никогда не признавался себе в этом, прежде не подумав; страсть приводит к уступкам, уступки — к подчинению. Ты готов к этому? Сону заботился о Рики так, как должна заботиться служанка. Пока Рики занимался государственными делами, оказывая помощь отцу и матери, Сону готовил еду и чай. Рики повадился пить чай, приготовленный Сону, несмотря на то, что Сону не был японцем и не умел готовить так, как это делают они, Рики отказывался от чего-то, сделанного не руками Сону. Омега подготавливал для Рики чистую одежду и ванные процедуры, хихикая, когда ухаживал за телом Рики в ванной оттого, что оно такое большое по сравнению с его, когда Рики слишком сильно уставал после выполнения своих обязанностей. Рики любил наслаждаться мягкостью кожи Сону, когда они падали в наслаждение, а после Сону расслаблялся на груди Рики, глядя вверх своими сверкающими острыми глазами. Иногда Рики называл его „моя кицунэ“, но чаще — „моя душа“. Иногда альфа звал его по имени, потому что Рики нравилось то, как сладко звучит имя Сону из его уст. Убеждаться в том, что он материален, прямо здесь, с ним, в его руках — это было чем-то невероятным, чувством, пробирающим до мурашек, медленно ломающим стержень отрешённости в Рики. Сону любил сидеть у него на коленях, чувствуя на себе тяжесть чужой руки, когда Рики занимался письменами или чтением книг, чаще всего омега не понимал, о чём идёт речь во всём этом, поэтому ему было просто интересно. Шиши-одоши. Тот день был совершенно обычным, таким же, каким были все предыдущие или могли быть все последующие, но в него Сону почему-то был особенно грустен. Рики знал только то, что он куда-то ходил, но Сону наотрез отказывался рассказать. Омега печально жался к Рики, наслаждаясь контактом с телом альфы больше, чем обычно, и практически всегда держал свой нос возле его шеи, слыша успокаивающий слабый аромат солёной карамели. Чтобы хоть немного развеселить Сону, в свободное от дел время Рики повёл его прогуляться в ту часть императорского двора, где они ещё никогда не были. Сону разговаривал мало, — как, в прочем, и всегда — вместо этого с упоением вслушиваясь в каждое слово Рики. Омега наслаждался присутствием альфы возле себя, его блестящие глаза глядели снизу вверх очарованно, с обожанием, сердце сжималось, а живот крутило. В какой-то момент Сону привлёк тихий глухой стук, донёсшийся откуда-то сбоку, и он, резко остановившись, заставил юношу последовать его примеру.        — Душа моя, что такое? — слегка обеспокоенно спросил Рики, на что Сону подошёл ко краю дороги и указал ладонью на забавную конструкцию: бамбуковые трубки, наполняясь водой, опрокидывались и, опорожняясь, выливали её в водоём — маленькую тонкую струйку ручейка, который, извиваясь средь светлых камушков и листвы, утекало куда-то за пределы ворот, ведущих в императорский дворец.        — Это быть странно, Рики-сан.        — О, — улыбнувшись, Рики сделал шаг в сторону Сону, кладя свою руку ему на талию, и встал рядом. — Это называется шиши-одоши.        — Шиши-одоши? — повторил Сону криво и неумело, но с очень искренним любопытством.        — Или сиси-одоси, — кивнул Рики. Сону хлопал длинными ресницами с искренним интересом. Потом спросил:        — Для чего это быть, Рики-сан?        — По поверьям, оно отпугивает злых духов, птиц и животных-вредителей. Но мне оно, если честно, просто доставляет эстетическое удовольствие.        — Правда?        — Хай. И вроде бы должно быть странно, что меня успокаивает монотонный стук бамбука, но каждый день я слышу десятки голосов, вертящиеся вокруг меня с одними и теми же вопросами, и это… Утомляет. Шиши-одоши звучит в тысячу раз лучше, чем они все. Правда, потом ко мне прибегают слуги и начинают кудахтать: «Господин, не сидите на земле, будущему императору не пристало заниматься такими вещами!» Рики нарочно придал голосу преувеличенно-писклявый тон, скорчил неприятную гримасу, тряся головой, чем заставил Сону рассмеяться тоненьким мелодичным смехом, похожим на звон колокольчиков. После, подобрав полы кимоно, Сону присел, рассматривая шиши-одоши прищуренным взглядом острых лисьих глаз. Бамбуковая палочка продолжала опорожняться в тонкий ручеёк, настукивая по камню один и тот же ритм, а затем вновь наполняться из самодельного крошечного водопада. Рики присел рядом. В его нос ударил сладкий запах спелого яблока. Рики не смог сдержать улыбки; он взял маленькую ладонь удивлённого неожиданностью Сону в свою, чтобы позже прижать к своей груди, обтянутой тканью кимоно.        — Я хочу жениться на тебе, — признался Рики. — Я не хочу, чтобы для остальных ты был просто моим наложником. Я сделаю тебя своим императором. Мы будем счастливы.        — Вы не мочь жениться на мне, Рики-сан, — трогательно покачал головой Сону. — Я не женщина.        — Но ты всё ещё омега. Я не могу жениться на тебе, потому что мне семнадцать лет, но меньше чем через год мы сыграем свадьбу, и ты родишь мне наследника. Мы станем счастливой семьёй.        — Я… Рики поднялся, увлекая за собой Сону, с трепетом прижимая омегу к своей груди, чтобы посмотреть ему в глаза. — В чём проблема, Сону, душа моя? Я люблю тебя, ты любишь меня. Разве ты не хочешь, чтобы мы были счастливы?        — Рики-сан быть император, — прощебетал Сону на грани между шёпотом и немотой. — Я не знать, что будет, если он жениться на наложник…        — Всё будет хорошо, душа моя, — пообещал Рики, он спрятал нежные ладони Сону в своих больших грубоватых руках. — Тебя это не касается. Я знаю, что делаю, я всегда знаю, что делаю, — Рики поднял Сону на руки, прихватывая его под спиной и коленями, под удивлённый писк омеги. Сону схватился за его шею. — Давай вернёмся в покои? Я хочу… Я хочу тебя. Сону покраснел, но кивнул, и, добравшись до покоев Рики, они рухнули на подушки, и Рики растворился в нежном теле Сону, утопая в его дурманящем аромате. Шиши-одоши. Когда вечернее закатное солнце настойчиво стучало в задвинутые двери жилого павильона, Рики, лёжа на постели, щурился, разглядывая тень тонкой фигуры Сону, который попросился на улицу. Изящные изгибы омеги, одетого в сползшее с плеч кимоно, будоражили сознание Рики, кровь, разливающаяся по венам, бурлила, когда он представлял, что Сону останется с ним сегодня, завтра, послезавтра, неделю, месяц, год…        — Сону, душа моя, ты ляжешь спать? — спросил Рики, когда Сону вернулся. Подтянув своё белое кимоно, Сону прикрыл глаза, тень опечаленной улыбки проскользнула на его лице, но Рики не придал этому значения.        — Хай. Но я хотел бы сделать вам чай перед сном, Рики-сан.        — О, — спохватился Рики, чувствуя, как в груди разливается тепло от проявляемой омегой заботы. Он всё ещё не мог к этому привыкнуть. — Конечно. Спасибо, душа моя. Было бы здорово. Сону отправился в соседнюю комнату. Заваривая чай по своему обыкновению, омега прикусил губу до боли, когда из складок кимоно вытащил маленькую порцию лекарства, данного ему лекарем и предназначенного для того, чтобы погрузить Рики в более глубокий чем обычно сон. Рики полюбился Сону за всё это время. Сону привык к альфе, к его грубости порой, к ощущению его большого тела. Сону это даже нравилось. Сону привязался к Рики, к тому, как Рики окружал его любовью, был рядом с ним всё свободное время, укутывал в объятиях, занимался с ним любовью, заставляя волосы Сону рассыпаться по подушке, будто тысячи лучей солнца, любил, как Рики рассказывал о обычаях и традициях Японии, разные поверья и древние мистические истории. „— А, вот ещё, — в один из таких вечеров сказал Рики, разомлевая, лёжа головой на коленях Сону. Тонкие руки перебирали волосы альфы, когда он рассказывал очередную легенду о любви. — Любовь под соснами, хочешь?        — Хочу, — кивнул Сону.        — Мацуэ была дочерью бедного рыбака, с малых лет она любила проводить время под большой сосной, наблюдая, как иголки плавно падают на землю. В один из дней она увидела, как волны выбросили на берег бесчувственное тело юноши. Девушка вытащила его из воды и уложила на мягкий ковер из сосновых иголок. Когда юноша очнулся, он неустанно начал благодарить свою спасительницу. Тэё, так звали молодого человека, оказался путешественником, и свой путь он решил завершить здесь, оставшись с Мацуэ и женившись на ней. Чем старше становились супруги, тем крепче была их любовь. Каждую ночь, когда всходила луна, они рука об руку шли к своей сосне и оставались там до самого рассвета. В старости их любовь была так же сильна, как в юности, и боги позволили душам Мацуэ и Тэё вновь вернуться в мир, к той самой сосне. В лунные ночи их души шепчутся друг с другом, поют, смеются и вместе собирают опавшие иголки под нежную песню морского прибоя. Сону восхищённо выдохнул. — Быть так красиво!        — Хай, — согласился Рики. — Очень красиво. Я хочу, чтобы у нас с тобой было так же.        — Что Вы иметь в виду, Рики-сан?        — Я люблю тебя, Сону, душа моя. Ты — тот, кого я искал. Я хочу, чтобы мы остались вместе до скончания веков, — и, приподнявшись на локтях, чувственно поцеловал Сону, не дав ему и слова сказать.“ Шиши-одоши. Подождать бы ещё годик, как говорил Рики. Но Сону забеременел слишком рано. Он мог рассказать об этом Рики, и они вместе решили бы проблему, но омега был слишком ответственен и обеспокоен будущим Рики. Он не хотел подвергать альфу опасности или нежелательным обязанностям, взваливать это на его плечи. Рики сделал для него слишком много, чтобы это было правдой. Сону было велено уйти. Покинуть дворец и больше никогда не вспоминать ни это место, ни господина, своего хозяина, альфу, которого он полюбил всей душой. Скрепя душой, Сону добавил лекарство, с замиранием сердца наблюдая, как оно растворяется в чае. — Я полюбить вас первой и единственной любовью, Рики-сан. Простить меня. Шиши-одоши.

〄〄〄〄〄〄〄

Рики двадцать семь. За время его правления многое изменилось при императорском дворе. Подчинённые Рики почти полностью сменились своим составом, почивших заменяли молоденькие неопытные слуги. Родителей Рики не обошла эта участь — несколько лет назад они отошли в мир иной, оставив тяжёлый груз в виде большой империи на плечах своего сына. После Сону Рики не влюблялся. В тот же день, как пропал Сону, Рики отдал приказ прекратить боле приводить к нему следующих омег. Что-то Рики терял за эти годы, что-то находил, но не смог приобрести самого главного — того, что дал ему Сону в далёкой юности. Рики не позволяли искать Сону ещё долгие годы. Рики знал, что Сону не виноват в том, что случилось, никто не сознавался, но Рики знал, что это были чьи-то козни, чьё-то решение изгнать Сону из дворца, принятое без ведома Рики. Рики был зол, он держал обиду на всех, абсолютно на всех при дворе, но только не на Сону. И всё же, почему Сону его оставил? Шиши-одоши. Тот день был совершенно обычным, таким же, каким были все предыдущие или могли быть все последующие, пока в покои Рики, уже в скором времени собирающегося отходить ко сну, не нагрянула молодая служанка.        — Господин, — она поклонилась. — К вам прибыл посетитель. Рики приподнял брови. Кому он мог понадобиться в столь поздний час? — Что нужно этому человеку?        — Он представился неким Сону, господин, — прощебетала служанка. — Он сказал, что вы сами знаете. Как только Рики услышал имя Сону, на него низвергли молнию с самих небес. Тело крупно вздрогнуло, руки затряслись. — Кахо, отдай приказ впустить его, — ответил альфа гудящим голосом.        — Слушаюсь, — Кахо поклонилась и скрылась в дверях, а Рики упал на спальное место. Ту самую постель, где они с Сону растворялись в любви и предавались страсти. Сону, Сону… Неужели это его Сону, спустя много-много мучительно тянущихся лет? Сердце Рики упало, когда двери раздвинулись. Перед его помутневшим взором предстала знакомая худощавая фигура, облачённая в дешёвое чёрное кимоно, уже угловатые изгибы тела и натруженные, но всё ещё нежные руки. Подняв глаза, Рики столкнулся с обеспокоенным выражением лица Сону. Сону, чей прищур острых глаз заставлял сердце Рики трепетать, а пухлые губы, изгибающиеся в улыбке, Рики зацеловывал часами.        — Коничива, — Сону поклонился так же, как и когда-то, десять лет назад. Однако, опьянённый появлением Сону, Рики не сразу заметил мальчонку, которого Сону держал за руку. Этот мальчик прятался за полами кимоно омеги, глядя в глаза Рики немного напугано, но всё же дерзко. Сердце Рики пропустило удар, голова закружилась. Аккуратно одетый черноволосый парнишка, довольно высокий и нескладный, был похож на Сону: его застенчивое нутро, черты лица, тело, губы. Но глаза… О, Будда, его глаза были так похожи на глаза юного Рики! Глубокие и тёмные, они глядели в мир с некой дерзостью и вызовом, страхом перед неизвестным, однако вместе с тем с полной готовностью к приключениям и новым свершениям. Неужели?..        — Нобуко, — Сону погладил мальчика по голове. — Поздоровайся, как я тебя учил. Мальчишка несмело улыбнулся, выпрямившись, и поклонился. — Коничива, господин, — Рики был слишком ошеломлён, чтобы говорить, поэтому он просто кивнул. Тут же паренёк перевёл взгляд на Сону. — Папа, — прошептал он, однако, Рики услышал. — Я так сильно хочу кушать…        — Ах, — Сону поджал губы. Рики заметил, что его японский видимо улучшился, хотя всё ещё был не на высоте. — Служанка ждать снаружи, скажи ей об этом. Мне нужно поговорить… Поговорить.        — Ты же не оставишь меня, папа?        — Нет, — Сону со слабой улыбкой поцеловал мальца в щёку. — Я быть здесь. Нобуко кивнул, после вышел. Сону показалось, что служанка по имени Кахо милая, она не оставит его сына. Им просто нужно было поговорить с Рики наедине. — Я надеяться, вы не против моего сына, Рики-сан. Рики покачал головой. — Конечно нет. Проходи… Пройди ко мне, Сону. Пожалуйста, просто подойди ко мне. Сняв обувь, Сону мелкими шажками проследовал в помещение, однако не успел он приблизиться к альфе, как Рики, вскочив на ноги, налетел на него, увлекая Сону в свои крепкие объятия. — Сону! — Рики чувствовал, как глаза защипало. Он не плакал, те ночи, проведённые в реках пролитых из-за Сону слёз, забылись, но сердце дало трещину при виде омеги. — Сону, душа моя, — бормотал Рики, словно обезумевший. Сону выглядел устало и вымотано, но всё так же нежно и прекрасно, как прежде. — Как же я скучал по тебе, моя любовь. Моя кицунэ. Моя душа… Сладкий запах спелых яблок чувствовался слабее, чем в юности, но всё ещё слышался, и Рики утопил себя в нём, прижимаясь носом к шее Сону. Сону расслабился в объятиях альфы, в его сильных руках, успокаиваясь в аромате солёной карамели. Нескольким позже Рики усадил Сону напротив себя, близко-близко, что их колени соприкасались. — Сону, этот мальчик… — Рики решил не тянуть. — Мой сын?        — Ваши глаза, Рики-сан, — Сону вздрогнул. Рики кивнул, поджав губы.        — Вот твоя причина ухода из дворца. Ты растил нашего сына самостоятельно всё это время?        — Они сказали, они найти омегу достойнее, чем я.        — Никогда не было омеги достойнее тебя, Сону, слышишь? — взяв Сону за руки, Рики заглянул ему в глаза. — Твоя любовь — мой идеал, мой воздух. Все эти годы я задыхался без тебя. Я закрывал глаза, смотря в чужие лица. Но одно непонятно мне, Сону, — Рики почувствовал укол боли в груди. — Почему ты не сказал мне?        — Я бы рассказал вам, — ответил Сону. — Но мне приказать уйти. Не портить вам будущее.        — Чёртовы негодяи, подлые псы, — омега ахнул от того, как грубо выругался Рики без стеснения. — Но ты вернулся.        — Не знаю, почему, но я посчитать, что время. Мне казалось, вы должны знать об этом, Рики-сан. Даже если вам запретить искать меня, я не могу держать вас в неведении всю оставшуюся жизнь.        — И чего ты хочешь сейчас?        — Я любить вас, Рики-сан, — у Рики пересохло в горле. Его сердце разбилось вдребезги, разлетаясь на миллион осколков, как и он сам когда-то. — Я не смочь вас забыть за эти долгие годы.        — Ты назвал нашего сына японским именем и учил его японскому языку. Ты хочешь, чтобы я принял тебя с моим ребёнком во дворец? Сону опустил глаза в пол. — Я не знать.        — „Я не знать“, — передразнил Рики, качая головой. Понятно, что это было любовно, и он просто хотел развеселить Сону. — Но ты был как никогда прав в своём решении, душа моя. Я не искал никого после тебя, я жил будто в забвении всё это время. Но я верил, что мы встретимся, мы свяжемся, несмотря ни на что, — альфа прикоснулся рукой к пухлой щеке Сону, после касаясь губами. Такая же мягкая наощупь, как и десять лет назад, солоноватая кожа, — неужели, от слёз? — и разомлевающее тело Сону. — Я люблю тебя.        — Я тоже любить вас. Только вас. Вы быть моей первой и единственной любовью, Рики-сан.        — Много воды утекло.        — Хай, — мимолётным кивком ответил Сону. — Много вода. Жестом Рики указал на подушки. — Ложись, Сону. Сыграем в прежних нас. Тело Сону крупно вздрогнуло, но в посветлевших глазах Рики увидел промелькнувшую, мимолётно проскочившую ланью надежду. Он ухмыльнулся. Станет ли то, как сейчас он укладывает Сону на подушки и целует его худые бледные плечи, с которых спадает, струясь, кимоно, новым началом? Шиши-одоши.