just down the hall

Чимин растянулся на ковре у изножья своей кровати, пытаясь собраться с силами, чтобы встать и принять душ после особенно изнурительного урока танцев той ночью, когда он получает текстовое сообщение. Он всегда считал себя перфекционистом на протяжении всей своей танцевальной карьеры, но подростки из класса, в котором он преподает в течение нескольких недель этой весной, уже посрамляют его, постоянно остаются после занятий и выпрашивают у него указания, когда они уже настолько невероятно талантливы. Тонкий ковер и твердый пол под ним почти успокаивают его ноющие мышцы, и он вздыхает и задается вопросом, сможет ли он уйти, не приняв душ, просто лежа здесь и умоляя Тэхёна вытащить его на тротуар и облить из шланга позже. Вероятно, не лучший план, поскольку к тому времени, когда его лучший друг вернется домой, будет уже темно, и это напугает соседей или что-то в этом роде. Он устало смиряется с тем, что встает, когда его телефон громко звонит рядом с ним, и он подносит его к себе, едва не уронив его на лицо, а затем хмурится, читая текстовые сообщения с неизвестного номера. (5:49) о боже ладно слушай (5:49) тебе вот-вот позвонят, хорошо, ты должен СОЛГАТЬ МЕДСЕСТРЕ (5:50) ты говоришь ДА, ты говоришь ей, что ты просто в коридоре в столовой и говоришь, что заберешь меня, как только я закончу (5:50) ПОЖАЛУЙСТА, не злитесь на меня, мне НУЖНА эта операция Чимин в замешательстве смотрит на свой телефон. Это городской код, но номер незнакомый, и он снова просматривает сообщение, сбитый с толку. Медсестра? Что они имели ввиду под не злиться, зачем- (5:52) хорошо?? ты ДОЛЖЕН это сказать (5:52) ТЫ СКАЖЕШЬ ЭТО? Чимин медленно приподнимается на локте, глядя на это. Что происходит? (5:53) МНЕ НУЖНА ЭТА ОПЕРАЦИЯ (5:54) ТЫ ДОЛЖЕН СКАЗАТЬ ЭТО Его телефон внезапно издает рингтон для входящего звонка, и на этот раз он роняет его себе на лицо, ругаясь, когда угол чехла для телефона тяжело приземляется на его скулу, и его лицо пульсирует, когда он хватает телефон и поднимает его. Звонит другой неизвестный номер, и он не должен отвечать, он не должен отвечать, но… Чимин злобно смотрит через комнату на дверь в душ и позволяет себе снова плюхнуться на ковер. Осторожно, Чимин проводит пальцем, чтобы ответить, переводя звонок в динамик. Голос, который звучит из него, четкий и официальный. — Добрый вечер, я медсестра Ли, звоню из поликлиники, это Ким Сокджин, экстренный контакт Мин Юнги? Чимин вскакивает, чтобы сесть, широко распахнув глаза. Что за черт? Его телефон яростно вибрирует между пальцами, быстрые текстовые сообщения появляются в верхней части экрана в ожидании молчания медсестры. (5:56) СКАЖИ ДА (5:56) ЧЕРТ ВОЗЬМИ, А ТЕПЕРЬ СКАЖИ ДА (5:56) ПОЖАЛУЙСТА Сердце Чимина колотится, и он дико оглядывает комнату, как будто беспорядочная корзина для белья, захламленный стол или аккуратно заправленная кровать дадут ему какие-то ответы. Его телефон снова вибрирует. (5:57) СКАЖИ ДА СКАЖИ ДА ПРЯМО СЕЙЧАС И он не знает, что заставляет его говорить это, но Чимин ловит себя на том, что запинается: — М-м, да, я… ​​э-м, да, это… это он. Раздражение медсестры звенит в трубке, и Чимин вздрагивает. — Семьям и друзьям, сопровождающим пациентов, было приказано оставаться в комнате ожидания во время процедуры. Чимин чувствует, как нервно потеет, совершенно не в курсе всего, что происходит, и быстро переключается на диалог, в панике прокручивая до первого сообщения. — Да, извините, я… я сейчас в коридоре… в столовой. Но я… я обязательно возьму трубку, эм… — глаза Чимина расширяются от ужаса. Какое имя? Его разум пуст в его панике - о Боже, какое было имя? Мин что-то? Он не может вспомнить, он не может вспомнить… — Я заберу его, как только все, гм... закончится. — Пожалуйста, принесите свою еду и съешьте ее в зале ожидания. — Медсестра нетерпеливо вздыхает. — Я планирую связаться с вами, как только Юнги придет в себя после операции, чтобы сообщить, как прошла процедура, а затем ты можешь подождать, пока он не будет готов к тому, чтобы забрать его домой. — Она делает паузу, и Чимин вздрагивает. Он должен что-то сказать сейчас? Он должен знать, что происходит? Во что, черт возьми, он ввязался? Затем она продолжает, преднамеренно и по делу. — После этого он не сможет оставаться один как минимум двенадцать часов, даже в комнате один. Я расскажу вам об уходе за раной при выписке и объясню, на что следует обращать внимание. Тревога Чимина нарастает, и это даже не тот, кого он знает, или что-то, за что он будет нести ответственность, но даже теоретически, даже какое бы странное участие он ни имел во всем этом, он становится напряженным, чем дольше эта медсестра говорит, так прямолинейно как она может. Он понимает, что она слишком долго молчала, чего-то ожидая, и кашляет. — Эм, верно, да. Хорошо, я... я сделаю это? — Он морщится, когда это больше похоже на вопрос, и медсестра снова вздыхает. — Увидимся скоро. — Рявкает она перед тем, как повесить трубку, это больше приказ, чем прощание, и он сидит ошеломленный на мгновение, прежде чем быстро щелкнуть в разговоре с неизвестным номером, который отправил сообщение, набирая номер, чтобы позвонить. Вызов немедленно отклоняется, и он хмурится. Кто этот человек, чтобы потребовать от него солгать медсестре, а потом просто... (6:04) СПАСИБО, не могу поверить, что тебе это удалось (6:04) хорошо, у нас все хорошо, еще раз спасибо (6:05) ?? у нас НЕ хорошо?? объяснишь??? (6:06) о да, извините, я дал им случайный номер телефона, я не думал, что они позвонят и проверят (6:07) Они не могли просто поверить мне на слово, что мой парень в приемной? пришлось звонить и уточнять? smh * (6:08) ngl * Я думал, что она будет гомофобом и не захочет звонить, как только я сказал Бойфренд, что в любом случае обернулось для меня неприятными последствиями, спасибо, я должен тебе Чимин щиплет переносицу, глядя на свой телефон. (6:08) что?? это ничего не объясняет?? (6:09) ой как плохо (6:09) медсестре просто нужно было подумать, что у меня есть кто-то, кто отвезет меня домой (6:10) я солгал и сказал, что мой сосед по комнате был здесь, а также солгал и сказал, что он мой парень, лол (6:10) в любом случае, просто не отвечай, когда она перезвонит, что она собирается делать, чтобы отменить операцию? (6:11) что?? (6:11) почему?? я наврал медсестре??? (6:12) они не позволят мне сделать операцию, пока кто-нибудь не отвезет меня домой (6:12) кто-то должен взять подобную ответственность или что-то еще (6:13) на случай, если я не проснусь или истеку кровью дома позже или что-то в этом роде (6:13) честно говоря, моя боль день ото дня становилась все хуже и хуже, как (6:13) мне так нужна эта операция (6:14) почему я притворяюсь Ким Сокджином?? где он, чтобы убедиться, что вы не умрете после операции?? (6:15) Джина нет в городе, он просто первый человек, о котором я подумал (6:15) тогда ?? кто на самом деле собирается обработать рану с вашей медсестрой и отвезти вас домой после операции?? (6:16) я не знаю, в любом случае, не надо отвечать, когда она перезвонит, все готово Чимин смотрит на диалог в телефоне, пошатываясь. (6:17) как ты вообще добираешься домой?? (6:17) о, я не знаю, ладно, я вызову такси или что-то в этом роде (6:18) ты сделаешь ЧТО?? (6:18) после ОПЕРАЦИИ?? (6:19) ладно, теперь меня отвезут обратно на операцию мне пора еще раз спасибо пока Чимин оказывается на ногах, не помня, как вскочил, пульс учащается. (6:19) ПОДОЖДИТЕ (6:19) ПОДОЖДИТЕ ЧТО ЭТО (6:20) ВАШ ПЛАН ЭТО ОТСТОЙ?? (6:20) Я БЫ НЕ СОГЛАСИЛСЯ С ЭТИМ, ЕСЛИ БЫ ЗНАЛ, ЧТО ТЫ (6:20) ЧТО, ЕСЛИ ЧТО-ТО ПРОИЗОЙДЕТ ПОСЛЕ ОПЕРАЦИИ (6:21) У НИХ ЕСТЬ ЭТО ПРАВИЛО ПО КАКОЙ-ТО ПРИЧИНЕ (6:21) ВЕРНИТЕСЬ СЮДА, ИЛИ Я ПЕРЕЗВОНЮ МЕДСЕСТРЕ Чимин проводит рукой по волосам, чувствуя себя в бешенстве. (6:22) о Боже, ты должен пройти через все это, чтобы сделать операцию, а потом упасть с кровати и умереть (6:22) и это будет на моей совести за то, что я солгал медсестре (6:23) Боже мой, что вообще происходит (6:23) Я перезваниваю медсестре После одного бесполезного телефонного звонка Чимин снова обнаруживает, что ходит взад-вперед у изножья своей кровати, тревога нарастает. (6:26) ??? Я пытался перезвонить, но он просто идет на общий номер больницы, я не помню ни имени медсестры, ни твоего, Боже, какого черта. (6:26) вам нужен кто-то, кто позаботится о вас после операции, что с вами (6:27) такси домой после операции и что дальше?? (6:27) что за рана ты можешь же подняться по лестнице если у тебя есть лестница если ты (6:28) Я так напряжён, Я ТАК ПЕРЕЖИВАЮ (6:28) Боже мой, тебе наверное уже делают операцию, что мне делать (6:29) что мне делать (6:36) ладно ладно ладно (6:37) что-то безумное, видимо это ответ (6:38) но ты сошел с ума со всем этим дурацким планом, так что (6:45) я пойду приму душ, а потом поеду туда. (6:46) если ты тайный серийный убийца, а это приманка, ты меня понял В том, что Юнги может слышать и видеть, когда просыпается после операции, есть неясность, и дискомфорт, который не совсем боль, скорее давление. Его голова кажется туманной, в то время как медсестра Ли задает те же вопросы, с которыми он борется, чтобы сосредоточиться, чтобы ответить, и они, наконец, позволили ему есть и пить впервые со вчерашнего дня, что определенно помогает ему проветрить голову. Он еще дважды засыпает, прежде чем его переведут из послеоперационной палаты в обычную палату для выписки, и когда врач уверяет его, что операция прошла успешно и гладко, он также подтверждает, что сильная сонливость Юнги тоже нормальна. Юнги хмурится, думая о своем первоначальном плане после этого отвезти себя домой, что определенно было бы небезопасно с его плавающим сознанием и тем, как его глаза закрываются между морганиями без его согласия. Медсестра Ли раньше сомневалась в нем, и он разочарованно фыркнул, когда она подтолкнула доктора и показала Юнги. — Этот его бойфренд действительно вернулся из столовой около часа назад, я могу обсудить с ним выписку и инструкции по уходу за раной, когда буду выписывать пациента. Юнги хмурит брови, теперь он менее туманен. Кого бы она ни видела сидящим в комнате ожидания, медсестра определенно приняла их за ожидающих Юнги, и ему действительно не нужно, чтобы она сейчас осознала эту ошибку. Пока она усаживает его в инвалидное кресло и собирает его вещи в пластиковый пакет, вялый разум Юнги крутится, пытаясь придумать лучший способ предупредить того, кто находится в комнате ожидания. Если он сможет убедить их подыграть хотя бы несколько минут, достаточно долго, чтобы выкатить из дверей больницы, тогда он сможет вызвать такси, вернуться домой, выспаться, и все это, не беспокоя никого. Это может сработать, это должно сработать. Он слабо кивает и пытается убедительно улыбнуться, когда она тихо шепчет, что его бойфренд очень красив и кажется очень внимательным, а он хрипит, что ему очень повезло, и переплетает пальцы. Он задается вопросом, пока она печатает и собирает материалы для его папки о выписке, какова вероятность что человек, с которым она ошиблась, уже ушел, если бы он мог просто попросить еще одного об одолжении или это сойдет с рук? сказать, что Джин сообщил ему, что он в уборной, и заставить ее оставить его ждать, или… Но в приемной находится лишь горстка людей, когда медсестра осторожно вывозит его за угол, и он оценивает их так быстро, как только может выдержать его притупленный обезболивающим разум. В углу молодая девушка, закутанная в толстую куртку, парочка тесно прижалась к телевизору, мужчина с ярко-розовыми волосами в сером худи, беспокойно покачивающий ногой, еще один мужчина в коричневой рубашке с воротником читает журнал несколькими стульями дальше, но нет, у него в ногах детская коляска, не может же он быть тем, о ком подумала медсестра, не так ли? В углу полусонная пожилая женщина, а единственный другой обитатель — мужчина средних лет, беспокойно расхаживающий у дальних дверей. Но медсестра очень явно направляет их прямо к розоволосому мальчику, и Юнги использует момент, чтобы цинично фыркнуть про себя, что, конечно, она предположила бы, что тот, у кого ярко окрашенные волосы, — гей. Не то чтобы Юнги сам не стал бы горячо на это надеяться при любых других обстоятельствах, потому что мальчик… ну, красивый. Его черты лица угловатые и тонкие, и Юнги не понимает, как кто-то может выглядеть так привлекательно, будучи явно истощенным, одетым только в толстовку и леггинсы — хотя Юнги с интересом отмечает, что леггинсы действительно обнажают невероятные ноги. Затем он вырывается из бессмысленных смутных мыслей и понимает, что у него меньше трех секунд, чтобы сообразить, как молча и незаметно заставить этого человека — подыграть, притвориться, что они знают друг друга, притвориться, что он здесь ради него — и у него примерно ноль идей, как это сделать. Как бы то ни было, их взгляды встречаются на долю секунды, когда направление и траектория движения инвалидной коляски дают понять, что они направляются к нему, и Юнги отчаянно пытается передать все своим, вероятно, очень тревожным взглядом, пытается поднять брови, пытается дернуть головой в жесте указывая на медсестру. — Ким Сокджин. — Говорит медсестра Ли , когда они достигают его, и скорость, с которой он вскакивает, сбивает Юнги с толку, но не так сильно, как его немедленный подтверждающий кивок - какого черта? - или его непосредственное, заинтересованное: — Как он себя чувствует? Челюсть Юнги отвисает, и он смотрит вверх, сбитый с толку, потому что это было слишком быстро. Что за черт? Тонкие черты лица мужчины сосредоточены и внимательны, когда медсестра бормочет об уходе за раной, а Юнги шатается, чему ничуть не помогает затянувшаяся неясность в голове, тяжесть конечностей и глаз. Как этот человек узнал, что нужно подыграть, как он… он мгновенно отреагировал на имя, он… Юнги сильно моргает, ошеломленно проводит рукой по волосам. Может быть, этого человека тоже зовут Ким Сокджин, что он — но даже так, он видел инвалидную коляску с Юнги в ней и был невозмутим, как будто они знали друг друга, почему он — почему он — Юнги почти не замечает, что она закончила объяснять инструкция по уходу - дерьмо, он ничего из этого не усвоил, на что он должен обращать внимание, как скоро он сможет принимать лекарства? Она должна была записать это, верно, где-то в бесконечных листах, которые она напечатала? Его голова расплывается и качается, и он смутно задается вопросом, сможет ли он вообще прочитать их. Затем она нежно похлопывает его по здоровому плечу, наклоняясь рядом с ним. — Побольше отдыхай и поправляйся, Юнги. — Медсестра Ли говорит любезно, затем указывает пальцем на мужчину. — Позаботься о нем, Ким Сокджин. — Всегда. — Мужчина отвечает твердым кивком и улыбкой, и Юнги слишком явно смотрит, когда мужчина осторожно разблокирует колеса его инвалидной коляски и сует документы о выписке под мышку, чтобы молча подтолкнуть Юнги к лифтам. В тот момент, когда за ними закрываются двери, Юнги крутится в кресле, злобно шипя. — Что за черт- Ему в лицо тыкают телефоном, и лифты издалека звенят, когда они проезжают очередной этаж, и взгляд Юнги медленно фокусируется на текстовом разговоре, который ему показывают. (5:49) о боже ладно слушай (5:49) тебе вот-вот позвонят, хорошо, ты должен СКАЗАТЬ ДА — Если кто-то и должен спрашивать, какого черта, так это я. — Он бормочет сверху Юнги, и Юнги недоверчиво поворачивается. — Ты… случайный номер, который я дал хирургии? Какого черта ты здесь делаешь? — Вам нужен кто-то, кто позаботится о вас в течение нескольких часов после операции, медсестра сказала, что вам небезопасно оставаться одному. Юнги откидывается на спинку стула. — Что мне нужно? Плюшевая губа мужчины на мгновение белеет, когда он прикусывает ее и неловко ерзает на месте, затем двери распахиваются, и парень ведет кресло Юнги через главный вестибюль. Юнги отстраненно задается вопросом, если бы он закричал о похищении, что бы произошло. — Я не скажу тебе, где я живу. — Юнги сплюнул, не веря. — Я даже не знаю тебя. — Я Чимин. Это предлагается так легко и небрежно, легкая улыбка, которая сияет слишком ярко для унылой парковки, на которую они выезжают, и Юнги хмурится. — Это мне ни о чем не говорит, вы легко можете соврать, я не впущу вас в свой дом, когда… — Хорошо, мы пойдем ко мне, ты можешь отдохнуть там. — говорит Чимин, откидывая голову назад, когда вечерний ветерок поднимает розовые пряди вокруг его лба и ушей. — Честное предупреждение, у меня есть сосед по комнате, и он может быть немного шумным, так что… — Я не… — бормочет Юнги, — я не пойду к тебе, я… За долю секунды инвалидное кресло развернулось, и они направились обратно к главным дверям хирургического центра. — Тогда, может быть, мне следует вернуться и сообщить медсестрам, что вы солгали, и им действительно нужно продержать вас еще несколько часов. Я думал, ты предпочитаешь свою кровать, но если… — Нет. — Юнги рычит, поднимая руку, чтобы прижать его ко лбу, когда голова смутно пульсирует, прижимая другую руку к животу, чувствуя тревожный приступ слабой тошноты. Когда Чимин становится перед ним на колени, почти на уровне глаз, Юнги пытается отвести взгляд, но понимает, что не может оторвать взгляда. — Юнги, я правда… — Чимин выглядит болезненно серьезным, слишком искренним. — Я действительно просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Ты только что перенес операцию, и о тебе кто-то должен позаботиться после этого, должен быть с тобой, чтобы ты мог хорошо отдохнуть и восстановиться. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, когда ты один и тебе больно. Юнги пытается сохранить свой враждебный взгляд, но у него не слишком много энергии, и он не может придумать выход, пока сильнодействующие послеоперационные препараты не перестанут действовать. Каковы шансы на самом деле, что этот человек подлец или серийный убийца? Плечо Юнги пульсирует, а голова кружится, поэтому он не может заставить себя отогнать мысль о «подонке, который так выглядит?» — Отлично. — Юнги наконец сдается, хмурясь. — Мы идем ко мне домой. — Он предупреждающе поднимает палец, хотя думает, что он может дрожать и выглядеть менее устрашающе, чем он хочет. — Но я все время держу своего друга на линии. — Конечно. — Чимин миролюбиво соглашается, и Юнги возится со своей сумкой, пока не вытаскивает телефон, пытаясь тем временем стрелять в Чимина предупреждающими взглядами, но, возможно, безуспешно, поскольку Чимин выглядит лишь слегка удивленным. Экран слишком яркий даже при самых низких настройках, и Юнги прокручивает до имени контакта Джина и наводит палец на кнопку вызова. Он недоверчиво качает головой, глядя на себя, на ситуацию, в которую умудрился попасть. О, Джин будет невыносим из-за этого. У настоящего Ким Сокджина невероятно характерный скрипучий смех, который звучит как стеклоочистители, скользящие туда-сюда, и Чимин отлично это знает, потому что с того момента, как Юнги неохотно признает свою ситуацию, Сокджин смеется без остановки в течение нескольких минут без перерыва, пока Юнги не рычит и не вешает трубку, раскрасневшись. Сокджин тут же перезванивает и безудержно смеется еще несколько минут, и они практически в квартире Юнги, к тому времени, когда Сокджин переключается на гораздо более пугающий допрашивающий голос, чтобы требовательно подвергнуть сомнению намерения Чимина, стоящего за тем, чтобы явиться в больницу и забрать Юнги домой сейчас. Чимин защищается и, вероятно, слишком раздражен, когда бормочет, что просто не может иметь на своей совести то, что человек солгал больнице и умер от потери крови после операции из-за него, а Юнги насмехается и качает головой рядом с ним на протяжении всего разговора, но к концу Сокджин звучит одобрительно, и это, похоже, тоже немного успокаивает Юнги. Не то чтобы Чимин не знал, что это сумасшествие, конечно, это безумие, но было бы хуже, если бы он вернулся домой и оставил этого незнакомца наедине с собой, пытающимся оправиться от операции, верно? Верно. Квартира Юнги находится на противоположной от него стороне города, но ненамного больше, чем его собственная. В его квартиру ведут ступеньки, и когда Чимин бросается к пассажирской двери, чтобы так бережно вытащить его, а Юнги приходится мертвой хваткой вцепиться ему в плечо, чтобы сделать хотя бы один шаг, Чимин не может не пробормотать: — Таксист собирался вас отвести? — Замолчи. — Юнги шипит, задыхаясь, и Чимин качает головой, почти с любовью. К счастью, недалеко от входа есть сидение, и после того, как Юнги ворчит, когда Чимин приседает, чтобы расшнуровать его ботинки и аккуратно стянуть их, он неохотно позволяет Чимину обнять его здоровое плечо и поддержать в гостиной, чтобы осторожно уложить. Чимину приходится сходить еще раз, чтобы забрать их сумки из машины, а также сумку с рецептами и папку с инструкциями, которую медсестра просматривала вместе с ним. Его мысли немного кружатся, когда он запирает свою машину, и, конечно же, он ожидал, что его вечер пройдет не так, но, когда он тянется к дверной ручке, он расправляет плечи. Он никогда не отводил взгляд, когда кто-то просил его о помощи. И Юнги связался с ним, пусть и случайно, но он собирался сделать все возможное. Юнги дуется на диване, когда Чимин проскальзывает обратно в гостиную, и Чимину почти хочется ворковать, но он знает, что это не приветствуется. Светлые струйки плывут перед его глазами, которые выглядят напряженными и измученными, и все, что связано с его маленькой, скрюченной фигурой и болью на его красивых чертах, все это дергает Чимина за струны сердца и побуждает его взять Юнги в свои объятия, как он сделал бы это с Тэхёном, поглаживая его волосы, пока он не почувствует себя лучше. Но Тэхён — его лучший друг, а Юнги — незнакомец, и, кроме того, тот, кто очень-очень неохотно уступил его присутствию и помощи в первую очередь. Он будет придерживаться очень осторожной линии и должен отстаивать свои позиции там, где это будет иметь значение, что, как он подозревает, может происходить каждые несколько минут, основываясь на их взаимодействиях до сих пор. Когда он соскальзывает на пол рядом с диваном и открывает конверт, начиная читать, Юнги с трудом сглатывает, и это звучит болезненно. Он делает это снова, когда Чимин доходит до следующей страницы, и в третий раз, когда Юнги по-прежнему ничего не говорит, Чимин закатывает глаза. — Я принесу тебе воды. — Чимин откидывает голову назад, чтобы посмотреть на него, и Юнги вздрагивает от внезапного внимания. — Зачем я здесь? Попроси меня о чем-то. Конечно, я принесу тебе воды, если ты хочешь пить. Юнги тяжело вздыхает, словно обиженный, и закрывает глаза. — Ладно, неважно, принеси мне воды. Чимин встает, потягивается, чтобы сделать несколько шагов в опрятную, аккуратную кухню. — Могу я предложить тебе что-нибудь еще? — Нет. — Юнги бормочет, и Чимин вздыхает, наполняя чашку водой, прежде чем наклониться к Юнги, чтобы помочь ему опереться на подушки, чтобы попить. Юнги отмахивается от него, бормоча «спасибо», и Чимин прочитывает еще две страницы инструкций, прежде чем Юнги тихо спрашивает: — Могу я… мне уже можно есть? — Тебе не сказали, когда можно есть? — спрашивает Чимин, возмущенный из-за Юнги, и Юнги защищается. — Они сделали это, я просто… Слушай, я был вне себя, я был после наркоза сразу после этого. Чимин смягчает тон. — Извини, они не хотят, чтобы ты ел еще четыре часа, просто на всякий случай. Юнги стонет, и Чимин тянется, чтобы похлопать его по руке, но колеблется, не зная, будет ли это приятно. Но взгляд Юнги фиксируется на том месте, где рука Чимина парит над его рукой, и в его глазах мелькает мимолетный взгляд, и Чимин решает, что готов рискнуть его гневом, если он ошибется. Он осторожно опускает руку на руку Юнги и несколько раз поглаживает теплую ткань его рукава, успокаивающе кладя руку туда, когда чувствует, что Юнги успокаивается от прикосновения. Ему приходится сдерживать улыбку, возвращаясь к лежащим перед ним бумагам. — Что-нибудь важное? — спрашивает Юнги, тоже просматривая бумаги, и Чимин кивает. — Самое главное — вовремя принимать лекарства и внимательно следить за своей раной в течение первых нескольких часов. — Чимин откидывает голову назад, задумчиво разглядывая перевязку под рубашкой Юнги. — Я могу проверить это примерно через час, если ты хочешь. Нам не нужно менять ее до четырехчасовой отметки. Юнги недоуменно смотрит на него. — Четыре часа… как долго ты останешься? — Медсестра сказала, что следующие двенадцать часов тебе нельзя оставаться одному. — Чимин отвечает как ни в чем не бывало, стараясь не быть слишком неприятным, но прекрасно понимая, что у него ничего не получается. — Джин вернётся раньше? Юнги стонет, и Чимин думает, что, если бы он не был ранен и утомлен, он бы точно поднял руку, чтобы спрятать лицо в ладонях, или что-то столь же драматичное. — Боже мой, нет, ну же, я не… — Юнги поворачивается на диване, как будто лицом к нему, но вздрагивает в середине движения и замирает, закрыв глаза для тяжелого дыхания, прежде чем он беззвучно продолжает. — Мне не нужен кто-то здесь все это время, больница просто драматизирует, ты можешь просто остаться немного дольше, а затем уйти, со мной все будет в порядке. Чимин сужает глаза. — Ой? Тогда ты сможешь залечить эту рану самостоятельно? — Чимин падает на диван, чтобы лечь и повторить его позу, и глаза Юнги расширяются, когда он следит за движением, наблюдая, как рука Чимина взмывает вверх и вытягивается назад, назад, назад, полностью выгибаясь, пока не ложится позади него. — Покажи мне, до какой высоты достает твоя рука? Это высоко? Достаточно высоко, чтобы дотянуться до твоего плеча? — Юнги не двигается, и Чимин плавно поднимается, чтобы сесть, когда лицо Юнги слегка краснеет. — Я готов поспорить, что даже не близко. Юнги смотрит на него, но, когда он фыркает, он смиряется. — Отлично. Пока не придется менять повязку, но - но после этого мне никто не нужен. Ты можешь уйти. — О, я с радостью уйду, когда ты захочешь. — предлагает Чимин, наклоняясь к дивану с невинной улыбкой, всего на расстоянии вытянутой руки от того места, где Юнги подозрительно наблюдает за ним. — Пока вместо меня не будет кто-то другой. — Чимин продолжает, и Юнги вздыхает. — Мне не нужно никого беспокоить этим. Чимин поднимает бровь. — Беспокоить? Это именно то, с чем можно обратиться за помощью, как это беспокоить? Если бы Ким Сокджин попросил тебя остаться с ним после операции, это было бы проблемой? — Конечно нет. — Юнги рычит, и Чимин многозначительно смотрит, пока Юнги не бормочет: — Как угодно. — В любом случае, — улыбается Чимин, отворачиваясь, чтобы не углубляться в это. — Если бы ты хотел немного поспать, это было бы нормально. Там написано, что лекарства утомительны и что ты, вероятно, поспишь несколько часов. Глаза Юнги изо всех сил пытались открыться после каждого моргания на протяжении всего этого разговора, но он решительно не давал себе спать, и Чимин чувствует укол сочувствия, а затем всплеск неприятного осознания. — Если… — медленно говорит Чимин, — если ты не можешь уснуть из-за меня, если ты беспокоишься о… насчёт незнакомца… Юнги сонно качает головой, и его хмурый взгляд в лучшем случае нерешителен. — Заткнись, ты слишком странный, чтобы быть опасным. Чимин чувствует при этом покалывание, даже несмотря на свое веселье. — Слишком странный? Глаза Юнги захлопнулись и не смогли открыться снова, и это как будто еще сильнее усыпляет его, потому что его слова невнятны, когда он отвечает сонно. — Да, слишком странно. Ты… ты чувствуешь себя хорошо, в безопасности. Я даже не настолько устал. Улыбка Чимина становится шире, вместе с теплом в его груди, и в порыве нежности он не может не протянуть руку, чтобы легко положить Юнги на голову. Юнги издает довольный жужжащий звук при контакте, расслабляясь так же, как всегда делает Тэхён, как Чимин знает, что он сам тоже так делает, и Чимин испытывает облегчение от того, что у них похожие языки утешения. Когда он нежно проводит пальцами по волосам Юнги, Юнги улыбается, сначала слабо, затем ярче и шире, пока не начинает сиять, и Чимин может видеть его десны вокруг зубов, а сердце Чимина вспыхивает и трепещет, а его грудь становится теплой, теплой и довольной. Эта искренняя улыбка настолько отличается от ворчания и протестующего хмурого взгляда, что Чимин чувствует себя почти задыхающимся от привилегии увидеть ее. Он заставляет себя убрать руку, когда дыхание Юнги становится глубже, но позволяет себе прижать руку к тому месту, где его сердце колотится в груди, позволяет своей глупой улыбке расшириться и закусить губу, качая головой. Затем он прочищает горло, садится на ковер возле дивана, на этот раз лицом к Юнги, и подтягивает бумаги к себе, осторожно открывая папку. Бросив последний внимательный взгляд на умиротворенно расслабленное лицо Юнги, глубоко во сне, тот снова подтягивает к себе простыни и внимательно начинает читать. Когда Юнги вздрагивает и резко дергает рукой, вызывая почти ослепляющую вспышку боли, все болит сильнее. Его голова кажется гораздо менее плавающей, чем когда он заснул, более острой и зазубренной, рана обжигает, а горло пересохло. Все его мышцы тупо болят, он чувствует себя слабым, разбитым и истощенным. Рядом с ним шорох, и он почти паникует — какого черта, Джина здесь нет, кто — прежде чем вспоминает: Чимин здесь. И внезапно этот факт кажется невозможным прямо сейчас, и не из-за Чимина, а из-за того, что Юнги планировал быть в одиночестве после операции в первую очередь. Он просто не готов сейчас выставлять себя напоказ, притворяться, что все в порядке, или собираться достаточно, чтобы составить хорошую компанию или иметь дело с чем угодно, с кем угодно. И Юнги знает, что это делает его придурком, потому что он тот, кто должен Чимину, а Чимин ничего ему не должен и буквально просто здесь из-за неуместной вины или чего-то подобного. Чимин просто смехотворно добр и заботлив, что даже не имеет смысла, а Юнги циничен и резок, но он не может остановиться, не тогда, когда его плечо горит, а голова пульсирует, а его дыхание кажется резким и болезненным. Он никому не звонил, чтобы отговорить себя от операции, чтобы не чувствовать себя виноватым за то, что не вел себя наилучшим образом по отношению к тем, кто ему небезразличен, кто старается и помогает — он не может добиться большего, когда его тело такое. И он сделал операцию, чтобы ему больше не пришлось никого обременять своей болью и своими плохими днями, так какого черта операция делает это необходимым? Следующие несколько часов проходят в тоскливом тумане, и он слишком суров, слишком туманен и слишком далек, и он знает это и ненавидит это. Юнги ненавидит то, как он чувствует себя беспокойным, раздражительным и язвительным, боль скручивающая, ноющая и ужасная. Но Чимин - Чимин добрый. Чимин терпелив, тепл и бесконечно нежен, и когда у Юнги поднимается температура, как, по-видимому, и предсказывала Чимину медсестра, Чимин смачивает холодные полотенца, чтобы прижать его к рукам и лбу. Когда рана жалит, и Юнги скривляет рот, ругается и до боли крепко сжимает одеяло, Чимин помогает аккуратно нанести крем, залечивая рану. Когда желудок Юнги скручивает от голода, а до того, как ему разрешат поесть, остается больше часа, Чимин заваривает ему чай, держит кружку без всякого смущения, когда руки Юнги дрожат и неустойчиво трясутся от боли и слабости. Когда Юнги просыпается после того, как в третий раз заснул, сам того не осознавая, Чимин, как и всегда, сидит прямо рядом с ним, листая телефон одной рукой, а другая его рука лежит рядом с рукой Юнги на диване. Ему приходится закусить губу, чтобы сопротивляться тому, чтобы потянуться к ней, и когда он двигается на мгновение и чувствует мучительную судорогу острой боли, он не может сдержать вздох боли и слезы, которые наполняют его глаза, несмотря на его попытки моргнуть. — Могу я… снова принять обезболивающее… сейчас? — Юнги выдерживает, стиснув зубы, и Чимин рядом с ним выглядит раскаявшимся. — Прости, Юнги, не раньше… нескольких часов. Юнги зажмуривается, тяжело дыша, и не может сдержать слезы, когда боль скручивается и обостряется, и он слышит резкий вдох Чимина. — Это… это сильно болит? — робко спрашивает Чимин, и Юнги хочет сорваться, но заставляет себя просто кивнуть. Он делает прерывистый вдох, другой, но это не та боль, с которой он может дышать, всепоглощающая и ужасно острая, пламя, лижущее его кожу, от которого он не может ни сдвинуться, ни вывернуться, ни ослабить вообще. Он слышит слабый звон и приоткрывает глаза, чтобы смутно увидеть, как Чимин держит телефон у уха с напряженным выражением лица. — Кто… — хрипит Юнги, но Чимин качает головой. — Да, привет, это Ким Сокджин, несколько часов назад я забрал своего партнера из операционной, и он испытывает сильную боль, я хотел бы поговорить с медсестрой или врачом, пожалуйста. Голова Юнги вздрагивает от удивления, но боль от этого движения отвлекает его от большей части остального разговора, который включает в себя несколько долгих ожиданий со стороны Чимина и вообще ничего от Юнги, кроме шепота о своем дне рождения, когда Чимин не может сразу взять оформление документов на выписку снова во время разговора по телефону. Он дрейфует настолько, насколько это возможно на этом мучительном уровне боли, и отстраненно думает, что Чимин слишком усердно пытается облегчить его боль для кого-то, кто его не знает и вообще не заинтересован в этом. С другой стороны, Чимин не вкладывался ни во что из этого, и все же отвез его домой и был здесь уже несколько часов, так нежно менял повязку, помогал ему справиться с лихорадкой, заваривал чай. Многое в Чимине не имеет смысла, и почти все это заставляет Юнги тянуться к его руке, цепляться за нее и, возможно, никогда не отпускать, и он не хочет знать, сколько из этого лихорадка и сколько из этого его чувства. Когда Чимин наконец вешает трубку, звонок оказывается бесполезным, медсестра настаивает на том, что Юнги не может принимать обезболивающие раньше, и что эта боль нормальна, и ему просто нужно терпеть ее еще какое-то время. Она действительно рекомендует ему лечь в свою кровать, чтобы его можно было опереть на подушки и снять вес и мышечное напряжение, и это звучит слишком хорошо, чтобы протестовать более одного раза, когда Чимин предлагает помочь ему, даже когда это в конечном итоге означает, что его практически несут по коридору в его комнату. — Поджди. — выдавливает Юнги, задыхаясь. — Я… я хочу сначала переодеться, я… свою кровать, я не… не хочу… попасть в больницу. — Он звучит замотанно, слабо и глупо, но Чимин просто кивает, глаза слишком терпеливы и добры, и помогает ему опуститься на стул рядом с комодом, хватая ему свежую пижаму из ящика, когда Юнги небрежно указывает на него. Чимин, кажется, совсем не смущается, когда ему приходится осторожно помогать ему переодеться, но Юнги не может заставить себя слишком сильно заботиться об этом, не тогда, когда боль вспыхивает, пронзает и бушует в нем, слезы покалывают его глаза, а вся его грудь полыхала огнем, а рана обжигала. Он до сих пор дрожит от прикосновения Чимина, и не от боли, не от холода, а потому, что Чимин прекрасен, и выражение его лица напряженное, когда он застегивает рубашку Юнги, его глаза сияют, ресницы изогнуты, и он сосредоточенно кусает плюшевую губу. Юнги хочет схватить маленькие ручки своими, притянуть его ближе, чтобы… Его плечо обжигает боль, разум белеет от боли, и он ломает эту мысль, затем отбрасывает ее, когда она возвращается в его разум. Он бы не воспользовался Чимином, который здесь, чтобы помочь, который не знает его и все еще здесь, все еще помогает ему, заботится о нем больше, чем кто-либо должен заботиться о совершенно незнакомом человеке. И кроме того, Чимин, вероятно, сейчас уйдет, пойдет домой, так как уже поздно, а Юнги еще даже не поблагодарил его и понятия не имеет, с чего начать. Может быть, ему и не нужно сейчас, тогда он точно все испортит, не будет звучать искренне сквозь стиснутые зубы и затуманенную от боли голову. У него есть номер Чимина, и он мог бы как-нибудь написать ему и спросить его адрес, послать ему цветы или что-то еще в качестве благодарности. Все его туловище корчится и болит, он болезненно втягивает воздух, закусывает губу. Он задается вопросом, разрешит ли Чимин пригласить его на кофе в качестве благодарности. А потом, может быть, снова пригласит его на кофе, уже не в качестве благодарности. Чимин разглаживает одеяло после того, как кропотливо медленно опустил его на кровать, и аккуратно сложил подушки вокруг него, чтобы ничего не напрягало мышцы, не приходилось на рану или на весь бок, затем поднимается и встает. Юнги сильнее прикусывает губу от злобного приступа отчаяния, который захлестывает его грудь, от которого снова наворачиваются слезы, от одной мысли о том, что он будет один, когда ему так больно. Он зажмуривает глаза, прерывисто дышит, не позволяет себе плакать, и страх нарастает, когда Чимин прочищает горло. — Не возражаешь, если я позаимствую это? — легкомысленно спрашивает Чимин, и глаза Юнги в замешательстве распахиваются. Чимин держит пижаму из ящика, и Юнги непонимающе смотрит. Чимин морщится. — Ой, прости. Если тебя это не устраивает, я могу просто спать в том, что на мне надето. Ничего страшного, я раньше так делал, они мягкие. Юнги качает головой, вялые мысли и пульсирующее замешательство. — Нет, это — мне не неудобно, можно, я просто… ты остаешься? Чимин наклоняет голову, выглядя таким же непонимающим. — О, ты звонил кому-то еще? Юнги медленно качает головой. — Нет. Чимин поднимает бровь и так же медленно говорит. — Тогда остаюсь. Юнги моргает, глядя как Чимин раздраженно качает головой. — Я не уходил раньше, когда ты чувствовал себя хорошо, ты думаешь, я уйду сейчас, когда тебе больно? — Юнги втягивает воздух от всплеска боли, и выражение лица Чимина смягчается, когда он делает шаг ближе к кровати, голос твердый, но нежный. — Я сказал, что не уйду, пока кто-то другой не придет, и я имел это в виду. Я не оставлю тебя одного. Боль нарастает, теперь электрические волны, и он не может это осознать, не может подобрать слова, чтобы ответить, поэтому он просто кивает и снова зажмуривает глаза, когда их наполняют слезы, и он слышит грустный вздох Чимина. — Тогда я просто одолжу это. Я переоденусь и скоро вернусь. Время кажется вялым, то, как оно сбивается вокруг его дыхания и замедляется вокруг вспышек головокружительной боли в боку, плече, спине, ускоряется и мерцает вокруг боли в голове. Дверь в ванную закрывается за Чимином, и Юнги теряет время в водовороте цвета и боли, но дверь в ванную снова открывается, и он не может сказать, сколько времени там прошло, если вообще прошло. Но по щекам Юнги текут слезы, и боль становится намного сильнее, и мысль о том, что он не может принимать обезболивающие и должен просто переждать это, кажется невыносимой. И он не хочет, чтобы его видели таким слабым, жалким и борющимся, но еще более яростно он отчаянно не хочет быть один. Его кулаки сжаты и дрожат, он борется с жалкими судорожными вдохами и не обращает внимания на слезы, льющиеся по его лицу, но он все еще поднимает взгляд, когда Чимин опускается на кровать рядом с ним, на неуверенном расстоянии, и нерешительная рука опускается к кровати рядом с ним, не вступая в контакт. Поможет… поможет ли это, если я… Юнги смотрит, как Чимин краснеет, когда он замолкает и отводит взгляд, но этот сострадательный взгляд возвращается к нему, когда Юнги коротко кивает, кусает губу и делает это снова, более яростно. Затем Чимин заползает на кровать и всего лишь мгновение нерешительности, он проскальзывает рядом с Юнги, осторожно опирающимся на подушки, и его теплый вес длинной линией прижимается к боку Юнги и его здоровому плечу. Пальцы переплетаются между его пальцами, осторожно вытягивая их из-под побелевших костяшек пальцев простыни. Чимин осторожно прижимается ближе, сжимает его руку, и Юнги делает судорожный вдох, еще один, затем поворачивается и прижимается лицом к чиминовому плечу. Он чувствует удивление, но Чимин не вздрагивает и не отшатывается, даже когда он должен чувствовать, как увлажняются одолженная рубашка слезами, и когда хватка Юнги сжимает маленькие пальцы своими. С тихим вздохом Чимин начинает напевать, и его свободная рука гладит Юнги по спине, легко, осторожно и успокаивающе. И они не знают друг друга, и это должно быть странно, должно быть неудобно, но это не так, это так успокаивает Юнги, что что-то болит глубоко в его груди, помимо физической боли. Розовые волосы Чимина кажутся серебристыми в темноте, его глаза — жидкая доброта, сияющая из мрака, а руки мягкие и нежные, и Юнги прижимается лицом к его плечу, лицо искажается от страдания и боли, и позволяет себе плакать. Чимин мычит и позволяет ему цепляться, позволяет ему раздавить свою руку сквозь вздохи боли, а Юнги позволяет комфорту нести его сквозь нарастающие волны боли, пока ему не удается погрузиться в темноту. Когда он снова просыпается, боль кричит сквозь скованность в его конечностях и боку, Чимин уже проснулся рядом с ним, прижимаясь к его боку, и это должно было быть неловко, но это не так, просто тепло, утешительно и правильно. — У тебя здесь музыка. — шепчет Чимин, перебирая диски, лежащие рядом с кроватью. — Хочешь послушать? Юнги удаётся слабо кивнуть и позволяет своим глазам трепетать, закрывая глаза, когда Чимин становится на колени рядом с ним на кровати, когда он спрашивает разрешения, наклонив голову, и на кивок Юнги опускает руку, чтобы нежно провести по его волосам, другой мягкой рукой сжимает побелевшие костяшки и снова переплетает их пальцы вместе. Когда начинается трек, металлический и тихий на фоне, Юнги чувствует, как его разум начинает дрейфовать, что-то беспокойное в его груди успокаивается, как всегда удается музыке. И он хочет рассказать Чимину о треке, хочет объяснить ему его уровень производства, художественный выбор и предысторию. Чимин, вероятно, тоже притворился бы заинтересованным, чувствовал бы себя обязанным слушать эту болтовню, даже если она ему наскучила, и Юнги понимает, что ничего о нем не знает, даже если он любит музыку. Но когда Чимин осторожно опускается, чтобы лечь рядом с ним, опираясь на локоть, чтобы наклониться над ним, он закрывает глаза, чтобы внимательно слушать, и в том, как он хмурится, в том, как он хмурит брови, в сосредоточенной концентрации, есть что-то вроде вопроса. — Насколько… — медленно спрашивает Чимин, — я заметил, у тебя есть заметки об инструменталке и продюсировании на футляре компакт-диска, много ли ты знаешь о продюсировании этого? Юнги сияет и с тихим хрипом позволяет себе говорить. Оказывается, Чимин знает толк в музыке, будучи сам танцором, но неожиданно у него еще и невероятный голос, и когда Юнги сонно сокрушается о своей певческой карьере, он недоверчиво смеется, но его щеки слегка розовеют от удовольствия в темноте между ними. И когда боль Юнги снова усиливается как раз перед тем, как он, наконец, принимает обезболивающее, и он сжимает маленькую руку Чимина, ожидая, когда они подействуют, Чимин прочищает горло и поет, тихо, умопомрачительно мягко и красиво: пока сон снова не потянет Юнги вниз толстым и тяжелым. Утром, умывшись и почистив зубы, Чимин осторожно помогает Юнги сменить бинты, затем пристает и пристает к нему, пока Юнги не уступает и обиженно показывает ему свой телефон в качестве доказательства того, что кто-то действительно придет, чтобы позаботиться о нем, когда Чимин поедет домой через несколько часов. Чимин закатывает глаза, когда Юнги ворчит, что не стал бы лгать об этом, но Чимин относится к этому вполне скептически и напоминает ему, что его первоначальный план состоял в том, чтобы вызвать такси. Он самодовольно улыбается, выхватывая сотовый Юнги из протягивающей руки и внимательно вглядываясь в разговор, целую цепочку сообщений, в основном написанных заглавными буквами и крайне огорченных. От: Гуки (4:16) ОПЕРАЦИЯ??? ТЫ С О Л Г А Л МНЕ??? ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО БЫЛ ЗАНЯТ РАБОТОЙ В ЭТИ ВЫХОДНЫЕ (4:17) ЭТО ПРАВИЛЬНО, ЧТО ДЖИН СДАЛ ТЕБЯ (4:17) ТЫ СОБИРАЛСЯ ВЫЗВАТЬ Т А К С И ОТ ХИРУРГИИ???? (4:17) ДЛЯ ЧЕГО ТЫ НАУЧИЛ МЕНЯ ВОДИТЬ??? (4:18) Я БУДУ В 11!!!! (4:18) И Я НЕ УЙДУ!!!!!!!!!! (4:19) БУКВАЛЬНО НИКОГДА!!!! Я ТЕПЕРЬ ВЛАДЕЛЕЦ ТВОЕГО ДИВАНА!!!!! (4:19) ВОТ ЧТО ТЫ ПОЛУЧАЕШЬ, ЛЖЕЦ, КОТОРЫЙ БЕРЕТ ТАКСИ И НЕНАВИДИТ МЕНЯ!!!!!!!!!!!!!!!! (4:20) тебе больно, я буду плакать, ты знаешь, я буду плакать, клянусь (4:21) хочешь особый мокко из кафе на южной пятой, я тебе куплю (4:22) Я ПО-ПРЕЖНЕМУ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗОЛ И НАВСЕГДА ПЕРЕЕЗЖАЮ В ТВОЮ КОМНАТУ!!!! (4:22) ТАКСИ???? ОТ ХИРУРГИИ???? Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!! (4:23) Я люблю тебя, скоро увидимся, ты худший Чимин не может сдержать смех, когда читает сообщения, но это прилив облегчения, он искренне рад видеть, что у Юнги есть люди, которые так глубоко заботятся о нем. И даже когда Юнги насмехается над сообщениями, он видит нежность в том, как смягчаются его глаза. Он хочет предложить приготовить завтрак, но, между ним и Тэ, повар — не он, и он не уверен, что Юнги будет в настроении есть что-то недосоленное или пережаренное, или что-то еще, что он может придумать. Как оказалось, Юнги — искусный повар и предлагает показать ему рецепт, когда Чимин неоднократно уверяет его, что он готов и хочет что-нибудь для них приготовить. Потенциально это может быть истолковано как ошибка, так как Юнги в режиме «Инструктор по кулинарии», возможно, еще более напряжен, чем в режиме «Выздоровление», а Чимин и Тэ никогда не относились к готовке достаточно серьезно, чтобы избежать гнева Юнги. — Нет, зеленый лук — это гарнир, он огромен, тебе нужно нарезать его намного мельче! — раздраженно зовет Юнги оттуда, куда Чимин изгнал его, чтобы отдохнуть за столом, и Чимин пренебрежительно соглашается, вздыхая и наклоняясь над тарелкой, чтобы еще раз нарезать лук еще мельче. — Боже мой, почему ты так держишь нож? — Юнги недоверчиво выдыхает. — Ты когда-нибудь что-нибудь резал? Чимин не может сдержать смех, когда поворачивается и видит серьезность хмурого взгляда Юнги. Однако каким-то образом завтрак получается неплохим — по мнению Чимина, он получается вкусным, и он дразнит Юнги за рецепт, который пишет в своем приложении для заметок вскоре после этого, чтобы попытаться заставить Тэхёна приготовить его для него в другой раз. Слишком рано Чимин раскладывает лекарства на журнальном столике вместе с инструкциями, проводя Юнги по ним, в то время как Юнги постоянно пытается что-то сказать и неловко отводит взгляд, к слабому удовольствию Чимина. — Надеюсь, ты хорошо отдохнешь и поправишься, Юнги. — говорит Чимин, когда уже без нескольких минут одиннадцать он надевает туфли у двери, с ключами в руке и сумкой на плече, и ему ничего не остается, кроме как идти. — Спасибо, я… я… — Юнги откашливается. — Тебе явно не нужно было ничего этого делать или помогать мне, так что… спасибо. Большое. Ты правда… было хорошо, что ты был у меня прошлой ночью. — Он выглядит смущенным, и Чимин не торопит его, протягивая руку, чтобы нежно похлопать его по локтю с улыбкой. — Я рад, что смог помочь. — Чимин криво улыбается. — Я имею в виду, мы не можем забыть, что все это было тем, что я эгоистично спас свою совесть от чувства вины за то, что солгал медсестре, а затем позволил кому-то споткнуться и умереть на ступеньках своего дома, потому что он поехали домой из хирургии на чертовом такси, но… — Замолчи. — Юнги вздыхает, но с улыбкой качает головой, а Чимин вытаскивает из кармана телефон, смотрит на время, пока Юнги явно заставляет себя сказать что-то еще. — И, эм… — Юнги жадно избегает зрительного контакта, и Чимин подавляет улыбку, видя, как Юнги неловко ёрзает. — Если бы ты… если бы ты хотел, эм… увидеться друг с другом снова, — щеки Юнги заливаются бледно-розовым румянцем, и Чимин восхищенно улыбается, а сердце трепещет. — Может быть, мы могли бы… снова послушать музыку или, гм… или что-то в этом роде. У тебя… у тебя есть мой номер, так что… — Я хотел бы. — Чимин выдыхает, и Юнги поднимает голову, чтобы застенчиво взглянуть на него, их улыбки слишком искренние, слишком яркие. — Я тоже, я… да, я бы хотел этого. Чимин ухмыляется, осторожно отпирая дверь, мельком замечая мальчика, который, должно быть, Чонгук, с большими глазами, пушистыми волосами и огромной толстовкой с капюшоном, вылезающим из машины сразу за ступеньками квартиры. Повернувшись на месте, он наклоняется вперед, чтобы нежно поцеловать Юнги в щеку, и улыбается резкому вдоху и румянцу на щеках Юнги. — Отдохни, Юнги. — Чимин сладко шепчет, затем поворачивается и, сияя, мчится вниз по ступенькам. Он все еще улыбается, когда садится в свою машину, и улыбка и яркое счастье, танцующее в его груди, всегда присутствуют, когда он поворачивает ключ, когда он смотрит туда, где Чонгук, кажется, очень осторожно обнимает Юнги в дверном проеме, и Чимин крутит руль и уезжает. --- 3 месяца спустя От кого: Юнгиииииии <3 (3:16) о боже ладно слушай (3:16) тебе вот-вот позвонят, ладно, ты должен СОЛГАТЬ ДОКТОРУ (3:17) ты говоришь НЕТ ты скажешь ей, что физиотерапевт отменил меня, потому что у нее НАЧАЛИСЬ РОДЫ (3:18) Я объясню сегодня вечером, детка, я люблю тебя, СКАЖИ НЕТ