В пути

      Когда люди говорят о том, что у Деку нет ни малейшего чувства самосохранения, они обычно мало осознают, насколько далеко это заходит. Как правило, когда произносится эта фраза, большинство знакомых с Изуку людей имеют в виду то, как он ведет себя на поле боя: просто Деку и его знаменитое "В смысле, я должен беречь свои кости? А зачем их тогда у меня целых двести восемь?!"       Но нет, на самом деле у этой его черты есть и другие, куда менее героические проявления. Изуку, этот болван, к примеру, имеет абсолютно идиотскую привычку засыпать в поездах да и в принципе в любом движущемся транспорте, как будто он не семнадцатилетний парень, а самый что ни на есть настоящий дед.       Причем, Кацуки еще мог бы понять, если бы Изуку делал это исключительно сидя: покачивание транспорта, сменяющиеся виды за окном, гул разговоров вокруг могут убаюкать и усыпить – это понятно. Но Деку умудряется отключаться даже стоя, особенно когда бывает слегка утомлен. В один момент Кацуки видит, как он копается в своём телефоне, отворачивается, а когда смотрит на этого болвана снова, то Изуку уже висит на перекладине, как ленивец, каким-то чудом цепляясь за неё едва ли не кончиками пальцев, его глаза закрыты, а лицо выражает блаженную расслабленность, которую можно увидеть только у сладко спящего человека.       И вот в чем дело. В детстве эта его привычка могла даже показаться милой. Для справки – могла показаться кому-то другому, не Кацуки. Уже в те годы он просто бесился, стоило Изуку провалиться вот так в сон в пути: потому что обычно в такие моменты они с Изуку были в сопровождении родителей, и старая карга, разумеется, была по уши в разговоре с тетушкой Инко, а Кацуки приходилось умирать от скуки, потому что его друг, вместо того чтобы уделить ему внимание и поиграть во что-нибудь, сладко посапывал и пускал слюни.       Гадость же!       Его старуха, с другой стороны, в такие моменты всегда ворковала над ним, вызывая у Кацуки желание стошнить... и крошечный огонек ревности, потому что даже если ему и не нравилось, что мама сюсюкается и нянчится с ним, это еще не значило, что она может делать это с другими детьми! У Изуку, в конце концов, была его собственная мама!       Кацуки может быть даже был бы готов немного поделиться с ним своим папой, потому что собственный отец у Деку болтался бог знает где, а Кацуки знал, что у каждого должны быть и мама, и папа, но его старуха была под запретом! Она была его собственная!       В такие моменты он часто дулся, начинал становиться капризным, а порой просто раздраженно забирался на колени своей мамы и начинал дергать её до тех пор, пока она не вспомнит о нем и не займет чем-нибудь интересным.       И всё это время Изуку всегда продолжал блаженно спать и видеть какие-то там свои сны.       Как ни странно, привычка именно присматривать за Деку в поездах появилась у Кацуки только в средней школе. К тому моменту болван научился немного держать себя в руках, а дорога до Альдеры не занимала так уж много времени, но время от времени по вечерам, когда они оба задерживались на учебе допоздна и оказывались вместе в поезде, Кацуки всё же несколько раз ловил Изуку засыпающим – сидя или на ногах. Как будто беспричудный придурок не был и без того слабым и беззащитным, он умудрялся терять всякую бдительность еще и таким образом, словно вешая на себя табличку: "Пни или обкради меня!".       Так или иначе, первый раз, когда Кацуки подсел к спящему Деку, случился тогда, когда он заметил, как полноватый мужчина с маленькими свиными глазками осматривает тело Изуку с таким видом, будто тот был каким-то блюдом, выставленным на шведском столе в ресторане. В глазах урода просто блестел какой-то странный, нехороший похотливый огонек – тот, который никогда не должен появляться в глазах взрослого, когда он смотрит на подростка, одетого в форму средней школы.       Не долго думая Кацуки просто протолкнулся мимо нескольких стоящих вокруг людей и грузно плюхнулся на соседнее со спящим задротом сидение. Изуку, державший свой большой желтый рюкзак на коленях, только слегка пошевелился, но даже не подумал проснуться. Кацуки бросил на него только один недовольный взгляд, а потом перевел его на толстяка, уставившись на него в упор. К тому моменту он уже достаточно успел узнать о том, как держаться и вести себя так, чтобы посылать достаточно ясные невербальные сигналы, отчетливо передающие нехитрые послания вроде: "Свали в туман и затеряйся там, где я никогда тебя не найду, иначе!..".       К тому же, извращенец явно замышлял что-то недоброе и уже был на стреме: появление у намеченной жертвы защитника, пусть и его сверстника, явно не входило в планы урода, так что тот быстро отошел подальше и вышел из поезда на следующей же станции, а Кацуки немного расслабился и откинулся назад, с недовольным видом разглядывая всё так же спящего Изуку и задаваясь вопросом, зачем он только что сделал то, что сделал.       В смысле, это же был Деку, верно? И ему нет никакого дела до Деку? Тогда… Тогда дело точно в явном извращенце, который положил на задрота глаз! Кацуки просто сделал правильное дело и отпугнул урода, потому что так поступают герои!       Он хмыкнул и слегка расправил плечи, а когда поезд доехал до их станции, задержался перед неудобно скорчившимся и слегка сползшим на сидении Деку только для того, чтобы хорошенько и от души пнуть его по лодыжке, чтобы тот не пропустил свою станцию, а потом вышел из поезда.       Кацуки не планировал и дальше присматривать за задротом, но потом спустя несколько недель он заметил возле стоящего и дремлющего на ногах Изуку какого-то типа, который почти не скрываясь пытался ощупать его карманы. Кацуки не помнил, как именно он так быстро оказался рядом с ними, зато отлично помнил, как произведенный им взрыв едва не спалил волосы преступника.       Изуку на этот раз – слава богу, проснулся от произведенного шума, а незадачливого вора быстро скрутили стоящие рядом пассажиры. Потерявший к нему интерес Кацуки наградил Изуку парочкой хороших подзатыльников, и обещал, что если он еще раз заснет в транспорте, пока будет ехать куда-то один, без сопровождения, то он накостыляет ему так сильно, что Деку еще несколько месяцев вообще никуда не придется ездить, потому что он проведет это время в больнице.       Надо ли говорить, что в следующий же раз, когда они оказались в поезде вместе, Деку вскоре плюхнулся на ближайшее освободившееся сидение, а спустя пару минут беззаботно дрых, прижавшись головой к поручню. Стоя рядом и разглядывая его спящее веснушчатое лицо, Кацуки думал тогда о том, что ему в самом деле стоило бы хорошенько отметелить недоумка, и он понятия не имел, почему у него рука не поднимается разбудить его.       В школе он ненавидел эти зеленые, чересчур внимательные, втайне насмехающиеся над ним глаза. Его выводило из себя это лицемерное выражение лица задрота, когда он с преувеличенным восхищением смотрел на Кацуки с таким видом, будто тот повесил на небо луну и звезды.       Но здесь… здесь Деку был просто расслабленным и спокойным, каким Кацуки не видел его месяцами, если не годами. Его лицо не выражало никаких тревог, на губах блуждала слабая улыбка и что-то в его неловко съежившейся, сжавшейся на сидении фигуре навевало Кацуки воспоминания о дальних поездках на природу с их родителями и совместных ночевках в доме Бакуго или Мидории, о которых Кацуки втайне скучал.       Поэтому он позволил это один раз. А потом еще один. И еще.       А потом как-то само собой завелось, что как только он видел знакомую зеленую макушку в поезде, то почти бездумно двигался к ней. Кацуки был почти уверен, что Деку, внимательный маленький паршивец, тоже заметил эту закономерность, потому что он мог вполне себе спокойно бодрствовать до тех пор, пока Кацуки не окажется в пределах его видимости, а потом будто по сигналу отключаться после того, как Бакуго остановится рядом или грузно рухнет на соседнее сидение.       Ни один из них никогда не обсуждал это их взаимодействие вслух. За пределами вагона поезда его как будто не существовало.       И это, если задумываться спустя, годы, казалось, теперь таким чертовски странным – по крайней мере для Кацуки. За стенами Альдеры он едва мог выносить один только вид Изуку, они постоянно дрались друг с другом (ну, по крайней мере, тогда Кацуки назвал бы это так – оглядываясь назад, куда чаще он задирал и награждал тумаками Изуку, который начинал по-настоящему сопротивляться или пытаться дать отпор только в тех случаях, когда хотел защитить кого-то от Кацуки или перенаправить его гнев на себя).       Он почти наверняка взорвался бы на месте, если бы кто-то попытался бы заставить его занимать место рядом с задротом где-нибудь в школе. И тем страннее было то, что он совсем не ненавидел это, пока сидел в поезде бок о бок со спящим задротом – в глубине души, он даже немного скучал по этим поездкам, когда они переехали в общежития ЮЭЙ и необходимость возвращаться каждый день домой отпала.       Не говоря уже о запредельной наглости и храбрости со стороны Изуку – версии из средней школы – который просто так осмелился ослушаться угрозы со стороны своего хулигана. – Во-первых, Каччан, я никогда не считал тебя своим хулиганом, – поправил его Изуку, когда он однажды поднял эту тему во время их учебного свидания на заднем дворе школы на втором курсе.       Строго говоря, Кацуки бы не отказался, будь это обычным свиданием, но они всё еще танцевали друг вокруг друга, а слово "учебное" было удобным поводом пригласить Деку провести время с ним, не испытывая при этом лишнего смущения. – Ну, тебе бы стоило, – проворчал он. – Потому что так оно и было. – О, определенно, – кивнул Изуку.       Кацуки в ответ слабо толкнул его в плечо, пользуясь возможностью прикоснуться к задроту в слегка игривом жесте. – Ты не должен соглашаться со мной! – возмутился он, противореча самому себе, и Изуку весело рассмеялся в ответ, заставляя его смущенно отвернуться.       Чертов симпатичный задрот с его ямочками на щеках. – Всё в прошлом, Каччан, – наконец сказал он, всё еще улыбаясь. – Я знаю, что должен был, но мне никогда не нравилось думать о тебе так. А что касается твоего вопроса… то я не помню, чтобы хоть раз засыпал один.       Кацуки возмущенно вскинулся, собираясь затеять спор, когда Изуку послал ему хитрую обезоруживающую ухмылку: – В конце концов, рядом всегда был ты, Каччан.