Иррациональное

- Хорошо стоим, - говорит ему дева в белом, облокотившаяся на балкон. Кави кивает. - Очень хорошо стоим, - подтверждает он, тоже облокачиваясь на балкон; нет, ну правда, он очень хорошо стоит! Не спотыкается, не сидит, не лежит, не падает без видимых причин. Стоит? Стоит. Устойчиво стоит? Устойчиво стоит. Все критерии хорошести стояния выполнены, на его взгляд. Прекрасная незнакомка по другую сторону перил — белый мрамор, он бы построил ей дворец из белого мрамора, чтобы на рассвете он был весь из нежного золота, как ее волосы, днем белел, как ее платье, на закате был розовым, как ее губы, а ночью прозрачно-синим, как… как… ай, Бездна, он даже метафору красивую подобрать не может! - так вот, эта прекрасная незнакомка неуверенно улыбается в ответ, словно не знает, что с ним, хорошо стоящим таким, делать, и глядит то ли как на загадочную зверушку, то ли как на сбежавшего из палаты. Кави думает — какой же он придурок. Кави думает — как же он всех достал. И лучшего друга своего достал. И всех, кто знает его и когда-то искренне пытался наставить на путь истинный, достал. И вот эту впервые увиденную им девушку тоже наверняка с первого же слова достал. Она гуляла себе, гуляла, никого не трогала, а тут бац — прошла по безлюдному в этот поздний час переулку по своим делам и натолкнулась на какого-то непонятного белобрысого типа нетрезвой наружности, перелезшего через перила. Естественно, гражданский долг велел ей подойти и поинтересоваться, что он делает. Не каждый же день люди перелезают через перила, ограждающие края городских уровней, чтобы никто ненароком не упал. - А по какому поводу стоим? - осторожно интересуется незнакомка. - Мне снился сон! - торжественно, как будто зачитывает статью о важнейшем научном открытии перед всем городом, восклицает Кави и взмахивает рукой, - я был мечом! Ну или не мечом. В моем случае скорее уровнем. Который линейка с водичкой, да. - Вам снятся сны?.. - неверяще переспрашивает она, и архитектору очень интересно, почему в ее голосе нет ни капли осуждения или жалости, зато есть целая лужа… нет, не лужа, так не поэтично… целое озеро! Целый океан, вот! Целый океан восхищения, хотя должно быть строго наоборот, - не шутите? Вам действительно снятся настоящие сны? - Да, - важно кивает Кави, - поэтому я тут стою. Девушка вопросительно щурится и склоняет голову к плечу. - Вы стоите здесь, - она тычет пальцем на внешнюю, ту, что за перилами, сторону балкона — до улицы под ним довольно приличное расстояние, надо сказать, Кави специально искал место повыше, чтобы наверняка, - потому что вам снятся сны, а остальным сумерийцам нет? - Истинно так, сударыня! - смеется парень — у него в голове так приятно-пусто, он почти что слышит, как в его черепушке свистит ветер; ну хоть что-то полезное в его голове в кои-то веки завелось, - сны, видите ли, у нас не в почете. Сны — это безумство, это помутнение рассудка, в них нет ни смысла, ни логики. Если вы человек рациональный и разумный, как мой друг, например, то вы снов видеть не будете. А я вижу. Раза по два за неделю точно. Как можно понять, я существо не самое полезное и не самое умное. Кави знает, что он придурок. Кави знает, что он всех достал. Родители говорили ему — Кави, тебе уже десять лет, завязывай со своими играми и рисованием, иди учись, а то в Академию не поступишь и человеком не вырастешь; Кави, очень умный ребенок, все понял и стал архитектором в стране, где на искусство не начхать разве что самоубийцам и тем, кому абсолютно нечего делать. Приятели ему говорили — Кави, дурная ты башка, иди научки пиши, пока силы есть, зарабатывай себе имя в ученых кругах, создай какой-нибудь крутой прибор и будет тебе счастье; Кави опять все понял и построил дворец торговке с черного рынка. На ее же деньги. Теперь у Кави нет научных работ и прорывных технологий, зато есть широкая слава гениального архитектора в узких кругах и долг больше, чем стоит его жизнь. Кави только одного не понимает — почему Хайтам до сих пор не сдался. Хайтам умный, Хайтам рационален до скрипа в зубах, у Хайтама есть уважение в Академии, и если и есть более образцовый житель Сумеру, то Кави искренне не знает, кто. И вот это чудо сумерийской культуры почему-то приютило оставшегося на мели Кави по старой дружбе и до сих пор не выгнало. Кави знает, что он, живое недоразумение, у правильного-рационального Хайтама в печенках сидит. Кави знает, что Хайтам переживает за него — потому что Кави до сих пор в долгах (и, наверно, так на всю жизнь в долгах и останется), потому что у Кави нет абсолютно никаких сил возвращаться в Академию, учить что-нибудь еще и осваивать нормальную профессию в какой-нибудь правильной ученой отрасли (он просто даже не пытается), потому что работа архитектора сама по себе смерть, а уж в стране, где все, что бесполезно для прогресса и науки (а искусство и архитектура, насколько Кави слышал от родителей, наставников Академии и пары десятков случайных доброжелателей с улицы заодно, науку не двигают), отбрасывается без сожаления, и вовсе говорить не о чем. Кави знает, что Хайтам от него устал. Устал по возвращении дежурно интересоваться, что нового стряслось за то время, пока он отсутствовал в городе по долгу службы — нет, ничего нового не случилось, не переживай, устал спрашивать, нашел ли Кави новый заказ — да, нашел, уже работаю, платят немного, просто устал видеть, как его друг-недотепа почти что искренне зажигается восторгом каждый раз, когда начинает верить в собственные пустые убеждения, что еще чуть-чуть, еще вот-вот и все станет лучше (если бы он еще знал, что это такое — его «лучше»)… Кави знает, что Хайтам от него устал. Кави искренне пытался скрывать, что до сих пор видит сны. Потому что к мелким, но метким замечаниям раздраженного его идиотизмом Хайтама прибавилось бы еще и это, потому что у его друга стало бы на еще одну головную боль больше — а может быть, его сновидения стали бы последней каплей, и Хайтам бы наконец просто выставил его на улицу, потому что кому такой придурок в друзьях нужен. Это ж позор, а не друг. Да еще и у такого важного человека, как аль-Хайтам. Кави искренне пытался. Сегодня не вышло. Ему редко снятся четкие сны — в основном какая-то какофония образов и эмоций, которую он забывает через минуту после пробуждения — но пару раз было. Один раз ему приснилось, что он был величайшим воином своего мира — и в итоге он по очереди похоронил весь свой отряд, кроме двоих ребят, один из которых до боли напоминал Хайтама — такой же сероволосый и усталый насквозь. Правда, и его он тоже потом потерял. В другой раз ему приснилось, что он родился в Фонтейне, выглядевшем совершенно не так, как в реальности, и у него была куча друзей, столько, сколько у него за всю его настоящую жизнь не было, и там он тоже учился в Академии, а тамошний Хайтам, везучая зараза, был Дендро Архонтом и за день улыбался больше, чем настоящий Хайтам улыбнулся за все время их знакомства. А потом тот Кави заразился чем-то вроде Увядания, только густым, черным и как будто бы вовсе разумным, сошел с ума и чуть не уничтожил Фонтейн, за что закономерно был убит собственным отцом. Кави даже во снах неудачник, ну как так можно. В этот раз ему приснился он сам. Ему снился он сам, сидевший на полу, прижавшись спиной к кровати; Кави помнит — ему тогда его любимейший во всей Академии профессор, разочарованный тем, что его ученик хочет быть не великим инженером, а каким-то там архитектором, сказал, что человек живет, пока его помнят, и если Кави не сделает ничего выдающегося (а в качестве архитектора, как и любого деятеля культуры в целом, он ничего выдающегося априори сделать не сможет), он умрет даже быстрее, чем его сердце перестанет биться. Кави помнит — вот он шатается по Академии с лекции на лекцию, гонит от себя эти слова, чтобы не мешали учиться, а потом доползает до своей комнаты и как будто выключается; и он честно не знает, почему (он пытается рационально объяснить это тем, что неделя выдалась стрессовой, что он несколько месяцев подряд упорно учился без передышки и выходных, что родители опять написали ему, что его выбор карьеры — это его будущее главное разочарование в жизни), но он сидит, прижавшись спиной к кровати, и у него сердце стучит на грани разрыва, и ему страшно до удушья, потому что он вдруг с кристальной ясностью понимает — он смертен, он не вечен, он ничего не успеет сделать, он ничего никогда не сможет сделать такого, за что его запомнят, у него нет никаких полезных талантов, он просто пустая трата ресурсов, на его месте должен быть кто-то другой, инженер, а не архитектор, кто-то полезный, кто-то, кто сможет реально чего-то достичь, он ничего не сможет, он будет забыт, он умрет, он умрет, он не хочет умирать, он так не хочет умирать, он не хочет умирать он не хочет умирать оннехочетумирать- и Кави искренне не помнит, что его первым разбудило тогда — то ли обжегший ладони колючий холод голубого камешка с белой снежинкой внутри, то ли заметивший его состояние в Академии и потому пошедший проведать его Хайтам, хорошенько встряхнувший его за плечи. У него такой перепуганный взгляд был тогда. Кави отвратительный человек, он знает, но он дорожит этим воспоминанием, как драгоценнейшим сокровищем. Хайтам за него боялся. За него кто-то по-настоящему боялся… Ему снилось это сегодня, и Кави ходил, как в воду опущенный. Хайтам — вот почему он такой глазастый, вот за что — заметил. Выпытал, почему. Кави искренне пытался врать. Ага, разбежался… Хайтаму не наврешь. Хайтам все понял. Догадался. Узнал, что его друг на самом деле видит сны. И Кави соврет, если скажет, что был готов к осуждению, неприязни и презрению в чужом взгляде, но в глазах его друга в тот момент была только глухая и густая, как смола, усталость, и Хайтам ничего ему не сказал, даже не вздохнул тяжело и не покачал головой — только посмотрел на него пару секунд с выражением «да за что ты такой» и молча ушел. Доигрался, подумал Кави. Нет, с жилплощади не выгонят, Хайтам не зверь, Хайтам слишком хороший для такого, да и нерационально это — выгонять человека на улицу просто за то, что он такой дефектный, но нормальному общению можно помахать ручкой. Кави знает, что все от него устали. Кави сам от себя устал. Поэтому теперь у него в голове ветер, в крови спирт (вино, конечно, двенадцать градусов, даже не двадцать, но целая литровая бутылка в одно лицо — это целая литровая бутылка в одно лицо, да еще и без какой-либо еды ко всему этому безобразию), а в нескольких сантиметрах от ног уровень города оканчивается обрывом высотой во сколько-то там (больше десяти так точно) метров, и ему так хорошо. - Сударыня! - смеется Кави, вдруг осененный идеей, и ради такого даже поворачивается к девушке по другую сторону перил, - а прыгните со мной! - Зачем? - якобы с искренним беззаботным интересом фырчит она в ответ. Кави кажется, что на ее аккуратном лице он видит мелькнувший испуг. - А вы кто по профессии? - Путешественница. - А я архитектор, - скалится он весело, - хорошо вам, госпожа путешественница. Захотели — пошли туда, захотели — пошли сюда. Ни бед с недвижимостью, ни проблем на бирже труда, никаких забот! Весь мир — ваш работодатель! Твори добро направо-налево, и все тебя будут помнить. А у нас не так. У нас вот ты дом построил — и никто из обывателей не знает, что ты его построил. Потому что на доме повесят табличку, что в нем жил такой-то купец, такой-то ученый, такой-то хороший человек, а то, что его построил я, будет помнить разве что заказчик. Ну или мелким шрифтом меня подпишут внизу, мол, был тут такой чудик и что-то там начертил. - Ну и отношение у вас к своей профессии, - качает головой путешественница, - но в Сумеру такая волшебная архитектура, почему к архитекторам плохо относятся? Кави хочется смеяться. Он фырчит, лыбясь от уха до уха и щурясь. - Сударыня, - склоняет он голову к плечу, - а вы знаете, что такое Сумеру? - Что такое… - переспрашивает, не поняв, девушка, - ...Сумеру? Не думаю, что знаю? - Это конвейер, - пожимает плечами Кави, - прекрасный, восхитительный, поражающий воображение своей сложностью и вдохновляющий ею же конвейер людей. Точнее даже их сознаний. Он великолепен, у меня каждый раз захватывает дух, когда я размышляю об устройстве этого конвейера, но — но, госпожа моя, конвейер, что самый гениальный и многоуровневый, что простая ленточка, намотанная на два валика, всегда суть есть не более чем конвейер!.. Он выдыхает. Он улыбается — прекрасной путешественнице, этой алмазно-сапфировой ночи и собственной полной бесполезности. - Конвейер состоит из деталей, - хмыкает он с той же легкой улыбкой, - а знаете, какая у нас поговорка есть? Шестеренка, вращение которой не создает движение других деталей, механизму не принадлежит. Мы, архитекторы, дети искусства. И мы, как и все остальные наши братья и сестры по несчастью, вот такие вот не вращающие ничто другое шестеренки. Я архитектор. Я не инженер. Я не двигаю науку и не создаю приборы, которые могут двигать науку вместо меня. Все, что я могу — это строить красивые здания, чтобы нам было приятно жить. Я — это живое напоминание о несовершенстве человеческих тел, которым до сих пор нужно есть и спать и желательно в комфортных условиях, я — это масляное пятно иррациональности на белой скатерти торжества разума. Я ребенок искусства. Бесполезная трата чужих умственных ресурсов. Извращение милости великой властительницы, до сих пор видящее сны. Подушечки пальцев легонько колет холодом. Интересно, думает он, вот если крио ему подарили за то, что он так отчаянно боялся умирать, то сейчас за то, что он абсолютно не видит смысла жить, что ему должны дать? Пиро? Дендро? Что там является противоположностью крио? Или потому, что сейчас он ничего не желает, ему ничего и не дают? Ничего не желать… что за восхитительное чувство. Полное отсутствие всякой заботы о чем бы то ни было, полная пустота в голове, такая хорошая, блаженная пустота, и ночь вокруг него такая теплая и прозрачная, словно замершая во времени ради него одного; он не хочет никакого будущего, потому что ничего хорошего с ним там все равно не случится, и он думает — вот если он архитектор, бесполезный элемент человеческого общества, и ничего такого, что могло бы обессмертить его, он уже не создаст, смысл ему жить? Разве чисто логически он не должен быть уже мертв? Видишь, Хайтам? Он умеет делать логические выводы. Он чуть менее безнадежен, чем ты думаешь. Интересно, думает он, вот он сейчас шагнет, вот от него останется мешок разбитых костей и лужа крови — его же найдут потом? Должны найти, пустынники-тридцатники же патрулируют тут, не дикие места в конце концов, а городская черта. Вот найдут его, да — кому его потом отдадут? Родителям, потому что семья? Или Хайтаму, потому что ближе всего живет? Вот если Хайтаму его отдадут, как он отреагирует? Рассердится, потому что теперь на похороны придется раскошеливаться? Обреченно вздохнет, мол, да почему ты такой идиот, Кави, вот кто тебя просил, он только-только вернулся из поездки в Порт-Ормос и устал как собака (и Кави мимоходом вспоминает, что Хайтам, когда вернулся, отчего-то сам себе улыбался, так искренне, несмело и тепло, так, как сто лет не улыбался даже своему соседу), а тут ты со своими сальто и неудавшимся паркуром? Или втихаря обрадуется, потому что наконец-то мертвый груз скинул сам себя? Кави смотрит на путешественницу перед ним и замечает, как она на долю секунду нервно отводит взгляд. - Ждете кого-то? - спохватывается он, резко чувствуя, как неловкость жжет шею, - друзей? Или на свидание пришли? Вы извините меня, сударыня, я вам мешаю тут, наверно, я сейчас уже пойду… Его, только развернувшегося к внешней стороне лицом, хватают за рукав. Он оборачивается и вопросительно смотрит. - Не надо, - серьезно, без единой нотки страха говорит ему путешественница, - давайте, перелезайте назад. Я ведь вас и за шкирку вытащить могу. - Ну, вытащите вы меня, - жмет плечами с улыбкой Кави — у девушки напротив взгляд не меняется, все такой же решительный и ясный, и Кави так весело и легко, что он решил бы, что влюбился, если бы не знал, что пьян, - ну сдадите вы меня кому-нибудь с рук на руки. Так я ведь вернусь и все равно прыгну. Не сможете же вы весь город ради меня одного на уши поднять, чтобы меня каждый дурак караулил. Да и смысл… - Вы когда-нибудь слышали поговорку, - да она его отзеркалила, осознает архитектор, - что, если вы попытаетесь утопиться в море, вы тут же забарахтаетесь в попытке выплыть, потому что вы хотите убить не себя, а только часть себя? Не умирайте. Вы умрете целиком, одна часть отдельно от других не убьется. - А если я скажу вам, что эта самая часть — вот тут? - и Кави выразительно стучит по своей голове и не может не улыбнуться понимающе-нежно-обреченно, когда выражение лица его собеседницы на мгновение становится таким горьким и беспомощным, - моя дефектная часть — моя несущая стена, если позволите. Я архитектор. Я ни к чему не испытываю тяги такой сильной, как к искусству. Я не нужен этой стране, а уехать не могу — я по уши в долгах, уж извините, если я сбегу, меня найдут и сожрут. И так своему другу каждый день глаза мозолю, раз он мне по доброте душевной пожить у себя разрешил. Пора и честь знать. Так что, ну… да. Отпустите? Она смотрит на него долгие немые секунды. Кави слышит свое сердцебиение и стрекот цикад. А потом она отпускает его руку и перелезает к нему. - Давайте вместе тогда, что ли, - она зеркалит его улыбку, оправляя юбку, и жмет плечами, - я, знаете, тоже не просто так путешествую. Путешествовала, точнее… я брата искала. Потом нашла. Выяснилось, что я ему не нужна теперь от слова вообще, а он у меня последняя живая родня, и если я не нужна даже ему, то… смысл барахтаться. Дадите руку? Кави тихо смеется. Крио прощально холодит ладонь. Он берет ее за руку — она теплая, маленькая и сильная, и ему кажется, что, будь ее желание, девушка бы оставила ему трещины в запястье, сдавив покрепче; он улыбается широко-широко миру, бессловно говоря — извини, что так долго донимал тебя, я знаю, что я тебя достал, я уже все, я сейчас перестану; он улыбается — и шагает. Путешественница шагает вместе с ним. ...а потом изворачивается, хватает его под руки, и широкий светло-голубой планер с шуршанием раскрывается за ее спиной. Они медленно и совершенно безопасно опускаются на мощеную улицу. Где-то недалеко слышится топот нескольких ног. Кави ошалело моргает. - ...вы обманули меня, - констатирует без всяких эмоций. - Обманула, - выдыхает девушка, сворачивая тряпичные крылья. - Мне не было страшно лететь, если вы на это надеялись. Я ничего не почувствовал. Путешественница расстроенно цыкает языком. Топот ног раздается совсем близко. Кави оборачивается — двое пустынников и какая-то непонятная летающая девочка (ну и привидится же после бутылки натощак… надо будет снова попробовать, вдруг Алого Короля встретит — вот весело выйдет) уже спешат к ним. - Люмин!!! - верещит в панике малышка, - Паймон привела подмогу, как ты и просила! Паймон летела со всех сил! Мы не опоздали?! - Нет, - отзывается названная Люмин путешественница и сдавленно крякает, когда девочка стискивает ее в объятиях, - я цела, он цел, все в порядке. Спасибо, Паймон. Ты молодчина. Паймон перепуганно сопит. Кави не понимает происходящее. Кави просто смотрит куда-то вперед себя. На другой стороне улицы стоят дома и растут деревья. - Так, вы… - пустынник сверяется с информацией из Акаши, пока его напарник расспрашивает о случившемся Люмин, - Кави, верно? Кави кивает. В голове пусто. Ему не нравится эта пустота. Хотя, вроде бы, должен был за всю жизнь привыкнуть к отсутствию у себя мозгов… - Кави, как ваше самочувствие? Кави моргает. - Нормально?.. - отвечает он и краем уха слышит топот снова — к ним кто-то еще бежит, причем, судя по звуку, очень быстро; срезает углы, перескакивая через бордюр, где может? Зачем такая спешка? - мы плавно приземлились. Травм нет. Не беспокойтесь обо мне. Пустынник смотрит на него, как на умалишенного, и Кави думает, что беднягу, наверно, за время службы достали уже такие, как он, придурки-полуночники, и ему правда стыдно за то, что ради него пришлось сдергивать двух парней с патруля и тащить в забытый богами уголок города только ради того, чтобы убедиться, что да, один пьяный архитектор-идиот не расшибся в лепешку, и Кави хочет еще раз извиниться за нерациональную растрату чужого времени - но шаги того третьего человека звучат совсем близко, и Кави оборачивается на звук. И видит знакомую серую макушку. И думает — ну все, приехали. Сейчас его будут бить. Архонты, за что ему это все, он же просто хотел все закончить по-тихому, чтобы его нашли под утро и отдали невыспавшемуся и злому спросонья Хайтаму — если тот будет злиться, то грустить не сможет, в этом-то и план… Но того, что случается дальше, Кави искренне не ожидает. Потому что его никто не бьет. И даже не отчитывает. И даже не ворчит на него и не делает колких и бьющих прямо по больному замечаний. Потому что вместо этого Хайтам подбегает к ним, и Люмин и Паймон удивленно здороваются с ним – о, они что, знают друг друга? - и пустынники что-то у него спрашивают, что-то вроде кто он такой и его ли это металлолом только что попытался перейти с одной улицы на другую путем спрыгивания с высоты нескольких этажей; потому что Кави сидит тихо-смирно в ожидании, когда же наконец-то его начнут шпынять, но вместо этого Хайтам смотрит на него неотрывно — и взгляд у него прям такой же, как когда Кави получил Глаз Бога. Такой же неестественный для него, правильного-идеального-рационального Хайтама, который всегда знает, что делает. Такой перепуганный до смерти. Он их видел, понимает Кави. И, может быть, только то, как они прыгнули — вот и помчался со всех ног, решив, что они оба разбились. Поэтому и испугался. Кави думает — если бы Хайтам знал, что Люмин раскроет планер, он бы, наверно, не испугался. Хайтаму что-то говорят пустынники. Люмин подозрительно щурится. Паймон сердито-испуганно сопит. А Кави тепло внутри и по-странному радостно. Хайтам за него боялся. За него правда кто-то боялся. Кави думает — что за отвратительный он все-таки человек.