На когда-нибудь

      — Бежим наперегонки! — ликующе крикнул олень. — Домчим до того края неба и поклонимся Луне, когда она пойдет спать под землю!       Все в нем звенело от силы.       Бык молча нагнул рогатую голову — он никогда не думал о том, что у неба есть край — и сделал тяжелый шаг.       Но олень уже взвивался и сверкал в могучих прыжках далеко впереди, и с копыт и боков его сыпались белые искры. Луна скользила прямо над ним, будто покоясь в ветвлении его рогов, и он упоенно воззвал:       — Госпожа, если ты устанешь, склонись ко мне, и я вмиг доставлю тебя к порогу твоей опочивальни!       Но тут он заметил, что в правом боку ее страшно чернеет выкушенное мясо. Кто-то настиг и обезобразил ее — как тяжело вздымается круглый бок, как дрожит она в ореоле мутной желтой крови! Как же дохромает она до исхода ночи? И где сейчас тот, крючьезубый, истерзавший ее? Смакует ее молочную плоть? Или, проглотив единым махом, уже рыщет за свежей поживой? Косматый, громадный, с неутолимой смрадной глоткой… Где укрыться от него в этом прозрачном просторе? Хоть бы ветром пригнало облако — клок ее белой шерсти… Да ведь он сам весь в ее белых бликах — тварь раздырявит его так, что под шкурой будет свистеть ветер… Олень вознесся в скачке — стройный, крепкий — и рухнул пестрой грудой, изломанно разбросав бессильные ноги.       Может, под густой шерстью и прочными костями он носил, сам того не зная, слабое дрожливое сердце. Может, он без отдыха миновал тысячи ночей, — ведь в небе все одинаково и пути неизмеримы — и его тихо источили стужа, голод. Может, пожиратель луны, бесцветный и бесшумный, поймал его и, не тронув тело, съел саму жизнь.       С той поры олени боятся открытости лугов и покорно скрываются в колючих зарослях — лишь бы их белые пятна спутались со светотенью. Смерть их быстра и неведома — стрела шуршит о воздух пером птицы, а полет пули вовсе неслышен.       Бык клал шаг за шагом, и раздвоенные копыта его резали небо на борозды — рядом с непотухшими искрами со шкуры оленя выводилась ровная сплошная полоса. Что-то белое, выступив из тверди, заполняло его следы. Сперва бык решил, что это соль и, грузно развернувшись, принялся лизать ее. Потом он уткнулся в мысль, что, возможно, ненароком рассек небу брюхо и теперь лакает его кровь. «А как отличить, раз и то, и другое соленое.» — рассудил он и, сделав еще пару глотков, мерно двинулся дальше. На середине неба он нашел кости оленя в россыпи белых искр и, разрыв небо, затолкал их в кромешное беспредельное ничто, завалил, утоптал и неколебимо продолжил путь, хоть без сияющих точек впереди, намечавших дорогу, ему и было не по себе. По пятам за ним лилось мерцание из распаханных недр неба, но он не оборачивался и не видел его. Бык не слишком хотел кланяться луне и не понимал, зачем ему край неба, но длить путь было привычнее и потому надежнее, чем возвращаться назад. Назад и должно оставаться сзади, а если встать к нему мордой, то все как-то посыплется и изменится…       И тут он уперся взглядом в низко и криво повисшую луну — тонкий холодный огрызок. Бык вздохнул, наклонил голову и, толкая луну рогами, покатил к горам. Она не пахла и не звучала, и быку пришлось самому закапывать ее в землю. Ни сомнений, ни цели у него не было. Уже потом, оказавшись неизвестно где под серым рассветом, с разбитыми ногами и хребтом, он прикинул, что, возможно, из оленя вырастет новая луна, а луна рассыплется в хрусткие кости. Край неба он так и не рассмотрел: все заслонял огрызок луны.       С тех пор быки проводят свои годы в монотонной тяжелой работе, ни плодов, ни смысла которой они не видят, и перед смертью им нечего рассказать.       А по ночам теперь светят звезды: искры, сыпавшиеся со шкуры быстроногого оленя, и борозда, протоптанная быком. Сперва рыбы твердили, что это мешает им спать, пожираемые жаловались, что теперь пожирающим легче их найти, а те равнодушно возражали, что и в прежней тьме отлично чуяли добычу и всегда были сыты. Но потом все привыкли, ведь от беззвездного нетронутого неба их отделили тысячелетия.