Cold flame, hot ice

      На автобусе до кладбища практически рукой подать.       — Не кисни, — бормочет Дима успокаивающим тоном, пробираясь к выходу сквозь толпу.       — Ну реально, чувак. Мы ещё даже не дошли.       Конспект в руке Побрацкого немного болтается из стороны в сторону. Дух покачивается, как на волнах, но продолжает отрешённо молчать.       Идут.       Хрустят сапоги. Сибирский полдень.       Кто таскается по кладбищам в такое время?       Живые с ебанцой, да мёртвые, которые им как снег на голову свалились.       Дима не жалуется. Как-то понял за время знакомства, что Олегсей — вообще-то, нормальный парень. Умный, даже очень. И очень храбрый. За справедливость горой стоит.       Побрацкий начал Олежу ценить по достоинству. Ради него не жалко даже шизофреником прикинуться.       Олежа тоже его тихо ценил. Не афишировал никак, не объяснял вслух. Побрацкий ловил благодарные улыбки взглядом, когда заступался за честь парня, привычно вздрагивал от ледяных мёртвых объятий. Диму они странно обжигали, оставляя в душе приятное чувство.       Побрацкий зашёл за скрипучую калитку. За горизонт уходили стройными рядами могильные плиты.       Пришли.       — Начнём поиски!       Дмитрий нарочито бодро шагал вперёд. Он комично смотрелся на фоне безмолвных надгробий. Как будто в этом мире можно было на что-то надеяться — всё равно ведь окажешься под землёй, придавленный таким монолитом, что обратно вылезти никаких шансов.       От сравнения стало тошно. Душнов обхватил руками живот. Невесёлый «огонёк» в груди совсем потух. Дух проплывал мимо заснеженных елей, просвечивая насквозь.       В какой-то момент Олегсей заметил, что движение остановилось. Он огляделся.       Его встретила фотография с глупой улыбкой.       Призрак метнулся назад, испуганно всматриваясь в лицо. Такое привычное, но не знакомое одновременно. Кажется, так он выглядел раньше. Когда ещё не был погребён под комьями сырой земли.       Дмитрий внимательно следит за Душновым. Смотрит за реакцией и состоянием, на всякий случай.       Дух подплывает к чёрно-белой фотографии на кресте. Чурается трогать.       Изображение будто неживое. Олегсей с фотографии глядит как стеклянная кукла.       Четыре одинаковых глаза под густыми бровями прошивают друг друга насквозь. Что видит фотография — неизвестно. Олежа видит силуэты своей оборвавшейся жизни. Образы в голове вспыхивают чёткостью, словно звёздочки.       Теперь около фотографии стоят четыре самых важных человека из прошлого.       Мама, папа, Оленька и…       Тоска скручивает живот. Олегсей снова обхватывает себя руками в гробовой тишине.       Шуршит снег. Пятый человек в Олежиной жизни подходит сзади и тихо дышит в невидимую шею.       — Да ладно тебе. Это… Прорвёмся.       Побрацкий стискивает в руке конспект. Нарочно. Как в эту минуту хочется передать прикосновение… Ни одним словом не выскажешь.       Олежа оборачивается. Ни намёка на улыбку, ни намёка на слёзы. Глаза безразличны, расфокусированы. Пустота тела призрачно сияет. Свет тусклый, гаснущий. «Вспомнил не о том,» — будет оправдываться позже.       — …Пошли, Олеж. Тебе здесь совсем худо, — замечает Дмитрий.       Душнов позволяет увести себя, за что потом Диму искренне поблагодарит. Решиться сам просто не смог бы.       — Ну, что? — спрашивает Побрацкий уже в комнате, сидя на Олежиной кровати по-турецки. Не ждёт внятных ответов, чувствуя состояние друга.       Дух рядом, положив голову соседу на плечо, сияет чуть светлее. Ярко не может, но что есть.       — Я скучаю, — неуверенно произносит он.       Дима понимает. Старается поймать неосязаемые плечи, проходит сквозь них, морщась от холода, пожирающего пальцы.       Олежа вдруг останавливает и обхватывает своими руками его запястья. На тёплой коже руки призрака ощущаются, как металлические браслеты.       Лишь на мгновение разнотемпературные поверхности сливаются в каком-то ненадёжном согласии. Руки скользят по рукам, сжимают крепче, боясь отпустить.       Он клянётся, что если бы смог — заплакал бы. Но он не умеет. В семье так не принято.       Но можно обхватить обжигающие пальцы другого получше и сказать без слов: «Я с тобой».       Выучив запрет на собственное счастье, пытаться помочь друг другу. Чтоб потом вдруг, как в зеркале, обнаружить самих себя.