Однажды темной-темной ночью

Со сцены было не видно, но ткань была дешевой. Легко мявшейся, легко пачкавшейся, с трудом отстирывавшейся одним куском мыла на всю труппу. Этим же куском они мылись, и иногда им везло, потому что была горячая вода. Когда труппа выступала перед богатой публикой, из которой они выманивали деньги на военные облигации. В те же вечера, когда сцену разворачивали перед солдатами в чистом поле, отмыться после выступления было сложнее. Особенно морально. Девушкам было привычно сверкать белозубыми улыбками, а Стив мучился. Все его естество противилось, лицо болело от фальшивой радости, которую приходилось буквально натягивать каждый вечер. После выступления он долго сидел, спрятавшись в недрах гримерки, не реагируя на щебет девушек из его подтанцовки. Черкал в блокноте, набрасывал письма Баки, страдал. Иногда помогал что-то расстегнуть или наоборот застегнуть. Принимал ласковые прикосновения маленьких ладоней, ободряюще ерошившие его волосы и хлопавшие его по плечам. Боролся с голодом, постоянно грызшим изменившееся тело. Подбирал слова, как будет рассказывать Баки о случившемся. Жил ожиданием, чувствуя себя мухой, застывавшей в янтаре. Когда узнал, что отряд Баки попал в плен, у него внутри словно взорвалось что-то. Сонное марево безысходности вспыхнуло и истлело в мгновение ока, сердце заполыхало как одно из изобретений Говарда, мир словно сорвался с якоря и помчался вскачь, и Стив едва поспевал за ним, отчаянно боясь не успеть. Он словно дышать забыл на всё то время, что он добирался до Аццано, пробивался внутрь, обыскивал каждый уголок и слышал "опоздал" от каждого встречного. Только когда Баки вдохнул, Стив смог выдохнуть. Пройтись по его телу огромными ладонями, проверить, что все его части на месте, что серьезных повреждений нет, прижать, стиснуть словно в попытке вобрать в себя, благо теперь в Стиве достаточно было места, чтобы укрыть Баки внутри полностью, от взъерошенной макушки до стоптанных пяток. А потом они снова помчались, и у Стива словно выросли крылья, словно жар изнутри вырвался наружу, и он нес его вперед, туда, где была его Полярная звезда, его Баки - потому что сердце его было не внутри Стива, а отдельно, снаружи, в теле другого человека, самого нужного и единственно правильного, без которого ничто не имело значения. Баки вернулся, но был отстраненным, словно не с ним. Стив легонько тормошил его, но боялся сломать что-то между ними, чувствовал - что-то уже сломалось, надтреснуло, и он не знал, как это поправить. Его изменившееся тело было их наименьшей проблемой, что-то изменилось и в Баки. Конечно, грязью своей его пропитала война, бесконечные смерти и плен. Но и что-то еще, что-то неуловимое и неизвестное, что-то, что Стив не мог уловить, потому что Баки не давал ему ни единого шанса. Был где-то чуть в стороне, чуть отвернувшись, сгорбившись, словно прятал что-то, словно дыру в груди прикрывал, не подпуская Стива к ней, не разрешая помочь, говоря, что все в порядке, что справится сам, что есть другие заботы, что есть другое важное - как у Стива может быть что-то более важное чем Баки? Баки не вернулся домой. Стив хотел настоять и в то же время хотел удержать рядом с собой, обвить его руками и ногами и не отпускать от себя, наивно веря, что сам сможет защитить от чего угодно, что рядом с ним Баки будет в большей безопасности, чем в Бруклине. Подкладывал ему еду из своего более питательного рациона, подсовывал табак, когда Баки не смотрел, подпирал его плечом при каждом удобном случае, чтобы Баки знал - он больше не один. Даже несмотря на то, что кроме Стива у него нашлось множество друзей - боевое братство прорастало крепкими узами в мгновение ока, когда жизнь могла оборваться в любой момент. Стив ревновал, но понимал, что это глупо. Поэтому решил просто прибрать всех этих людей себе, чтобы все равно остаться в центре мира Баки, пусть и одним из спутников, раз не светилом. Много же он понимал тогда. Когда Пегги вошла в бар, где Стив отмечал образование своего отряда, и ослепила его пронзительно-алым платьем, Баки сник еще заметнее, чем раньше. Словно растекся, и Стиву жизненно важно было собрать его обратно, вложить в убедительную форму своего кумира, уверенного в себе. И в Стиве. Без него он бы не смог. Ни жить, ни воевать. И он пошел за Баки. А Баки зло сказал, чтобы он шел к своему гарему. Наслушался, мол, о подвигах Капитана Америки и с кордебалетом, и с этой... Агентом Картер. Стив только глазами хлопал. Баки сплюнул тогда, отвернулся и хотел уйти, но Стив поймал его за руку, прижал к себе, уткнулся в пропахшую порохом макушку и только и мог, что повторять, что ни с кем из них, ни разу, ни единого, даже не дернулось, Бак, слышишь, ну чего ты? А Баки не верил. Потому что так было неправильно. Так им было нельзя. Потому что всем вокруг было плевать, что они срослись изнанками и разорвать их было невозможно. Их бы все равно не заметили в темноте, не увидели, никто, Стив готов был поклясться, но у Баки горели глаза, когда он забрался в забытую гримерку и принялся там яростно шуршать, ворча под нос. Их бы никто не заметил - но и те, кто мельком видели ночью трогательно державшуюся за руки парочку, могли лишь сказать, что Капитан Америка гулял с одной из девушек из своего кордебалета. С кем - да кто их разберет, в темноте все кошки серы, а девушки одинаково длинноноги, стройны и заманчиво фигуристы в своих юбчонках. Только и сверкнули в темноте белые звезды на лацканах жилетки, да и скрылась парочка в темноте капитанского тента. Все вокруг живые люди, никто не полез смотреть, что там внутри происходило. Стив помнит, какими наощупь были складки юбки, темно-бордовые в неверном свете ночной лампы. Почти черный жилет и ласковая нежность перчаток на ладонях Баки - тоже почти черных. И глаза его были черными провалами, Стив тонул в них, тонул, не желая всплывать, смотрел, как Баки неуверенно наносит помаду на губы - зачем? Кто в темноте-то ее увидит? Но все равно наклонялся и касался губами сочных вишневых губ, словно на вкус пробуя спелый плод и боясь повредить тонкую кожицу. Пил из его рта, никуда не торопясь, словно все время мира было в их распоряжении. Сам поил его - своей силой, своей нежностью, своей уверенностью, убеждая, что никого другого нет и никогда не будет. Что есть только они двое, и эта ночь, и вся жизнь впереди. Касался робко, боясь не рассчитать силу, трогал там, где знал всё до последней родинки - зарисованной неоднократно, с любовью, со смутными желаниями, ни разу не вылившимися во что-то более серьезное. Баки тянул с его плеча рубашку и изучал по новой, искал следы того, прежнего Стива, и, может быть, даже находил. Шептал его имя лихорадочно, целовал, расцвечивая кожу помадой, вскидывал глаза, словно в попытке убедиться, что это все еще он, что все взаправду, не мерещится в бреду. Раздевал его, но не раздевался сам - оставался за маской, словно прятался, не желая показывать нового себя - оскверненного, испачканного войной. Стив не давал ему, губами смывал следы грязи, уговаривал открыться, обещал молча, каждым касанием, что наносная грязь не имеет к самому Баки никакого отношения. Любил, прогоняя стылость из костей, уговаривал стать собой. Отдавался тому Баки, которого вынул из сердца и вложил в его тело заново, брал его, запирая обратно в себе. Любил так, что на двоих хватало его пламени. В эту ночь и в другие. Прятал измятый костюм на самом дне походного мешка, никому не говорил ни слова. Мечтал повторить, в их общем доме, когда можно будет не прятаться. Когда можно будет всё. А потом Баки не стало, и Стив ушел вслед за ним. Только и осталось потомкам гадать, что за девушка была тогда с ним. Хорошо хоть в музее костюм не выставили. Новое время во все щели залезло и каждую крупицу его жизни на свет вытряхнуло. Большая любовь с Пегги вынесена была на передний план: кому выгодно в учебниках истории писать, что Капитан Америка со всем кордебалетом кувыркался? В учебниках - никому. А книжонки всякие "правды" накатали столько, что он до сих пор поверить не может. Да их пересчитывать - столько и девушек-то в труппе не было, сколько призналось, что именно им принадлежал тот костюм. Стив гладит алую ткань с белыми полосками. Это реплика, разумеется. Дорогая, шелковая, идеально сшитая по фигуре. Едва заканчивающаяся над крепкими ягодицами. И помада в новом времени вкуснее. Хотя и отстирать ее сложнее. Баки спит, длинные волосы разметались по подушке. Рука гудит, как будто трубы в стенах старого дома. Стив спать боится. Боится выпустить из рук вновь обретенное сокровище. Баки забросил на него ногу, дорогой чулок, чудом не порвавшийся за вечер воспоминаний, блестит в свете уличных огней. Стив сжимает ладонь на колене и держится как за спасательный круг. С пола мерцают белые звезды на отворотах жилетки, и ничто не напоминает о той самой первой их ночи, но Стиву кажется, что он наконец-то вернулся домой.