Шикиблеск

В какой-то момент при упоминании бабушкиного домика в деревне, Антон перестал представлять молочные продукты одной известной фирмы. Природа манила к себе красотой, зеленью и речкой рядом. Не шибко чистой, но не такой уж и грязной – на насосную станцию в пятистах метрах от любимого пляжа все закрывали глаза. И на целлюлозно-бумажный комбинат в ближайшем городе – тоже. Река как река, не заросшая по всему периметру тиной, длинная и величественная, в закатном солнце – особенно чудесная. Рядом с деревней расположились длинные теплицы с розами. Ночью, когда один единственный фонарь начинает освещать полтора метра единственной дороги, позади домов жужжат парники, где выращивают такие прекрасные – и заезженные в обществе – цветы. Рядом нужно поставить магазин, где продают целлофан, чтобы сразу можно было завернуть одну розочку. Антон нежной любовью любит свою деревушку. Раньше, когда он был совсем пиздюком – мелким, кудрявым, непоседливым мальчишкой, мама привозила его сюда гостить к бабушке. Все ягоды на кустах тут же оказывались разжеванными в беззубом рту, а соседки принимались кудахтать и отдавать в два раза больше малосольных огурцов – всё для деток, и не важно, чьих. Время шло, Шаст оставался кудрявым, но уже совсем не мелким – метр семьдесят в этом доме приносят сплошные проблемы и вечные шишки. Они, кажется, даже не успевают сходить – едва начнёт исчезать одна, вторая уже расцветает на том же месте. Вся проблема в дверном проходе, что точно придуман для гномов – полтора метра, где это видано! Потом, в подростковом возрасте, родная деревня перестала быть пределом мечтаний на летние каникулы. Антон гонял с друзьями мяч во дворе, тусовался у турников, курил одну на троих – если повезет, и не присоединится ещё кто-нибудь. Город всё ещё был дырой, но там были друзья, и на тот момент главным было не оставаться наедине с собой. Даже просто гуляя между однотипными пятиэтажками, пиная камушки, убегая от алкашей и грузных продавщиц в синих фартуках – в таких делах одноклассники или соседи по району составляли неплохую компанию. Пейзажи деревни постепенно забывались; летом, вместо яблоневого сада, под окнами красовался большой, но одинокий клён. Если в деревне дедушка грозил вилами в сарае, когда внуки собирались заползти на его яблони, то в городе всем было наплевать – ползай сколько хочешь, главное, шею не сломай. Антон прилежно не ломал и продолжал лазать, сидеть на толстых ветках и пуляться в Ваську из пятого подъезда желудями. После совершеннолетия началась запара с экзаменами, поступлением, возможным переездом. Но находясь душой в юношестве, думать о взрослой жизни не только страшно, но и больно. Шаст разглаживает выцветающие чеки, билеты, ленточки – сохранённые частички прошлого, хранящие в себе воспоминания и прикосновения людей, что сейчас уже не принимают никакого участия в его жизни. Только тоже, наверное, вспоминают былые времена, беззаботную школьную пору и те крепкие сигареты поштучно. Неплохой универ, грамота «мамина гордость» – первый курс без троек; выгорание и усталость. Душе чего-то очень сильно не хватает, но счастливые отношения с одногруппником помогают уничтожать тоску и грусть. Романтичные свидания, долгие поцелуи, прогулки утром, днём и вечером – когда будет время, желание и силы. Яркая первая любовь и первая течка, проведённая в общей комнате общежития, с ласками, объятиями и такой необходимой заботой. Сережа дарит букеты из полевых цветов, клюёт в щеку перед прощанием и увозит на каникулы в Питер – город дождей и редкого солнца, чье появление хочется отмечать бутылкой сидра, как настоящий праздник. Лазарев милый, красивый и добрый – он забирает к себе бездомного котёнка, когда съезжает в собственную квартиру; рисует открытки, записывая послания на обратной стороне – чёрной ручкой, украшая буквы витиеватыми узорами. Сережа хороший, но его любовь обширна, и не сконцентрирована лишь на одном человеке. Антон тихо плачет, прижимаясь к его тёплой толстовке, когда спустя несколько месяцев провожает своего парня в аэропорту. Еще несколько часов и унесёт его железный феникс. Шаст не узнает, где он там и с кем, он машет рукой и улыбается, как делали пингвины в мультфильме про Мадагаскар, провожая взглядом широкую спину, что скрылась в толпе у стоек регистрации. Лазарев рвётся к высотам, на вопрос «кем бы ты хотел стать в детстве?» всегда отвечает про певца. И он старается исполнить мечту, уезжает туда, где больше возможностей, целует в щёку на прощание – по их маленькой традиции, – и далеко-далеко улетает. Антон не смеет держать, отгоняет мысли повиснуть на нём и попросить остаться. «Моя любовь стала твоей на правах аренды», – произносит, опускаясь на единственное место в автобусе, следующем по маршруту из аэропорта в город. Позволяет себе еще несколько слёз, вытирает рукавом кофты нос и плюхается на кровать в общежитии. Шаст первый раз отпускает близкого человека и глушит в себе чувства. Постепенно, жизнь снова устаканивается и помогает оправиться. Подкидывает работу в общепите, предлагает подзаработать денег на хотелки, – и Антон принимает предложение, выходя на первую смену официанта. На чаевые пьёт кофе, на зарплату – покупает одежду и откладывает на квартиру. И со старыми, уже истрепавшимися силами, ходит на учёбу, выматывая себя до сотни процентов. Домик в деревне медленно покрывается пылью. Бабушка устает копать огород, а вскоре – и подниматься на крыльцо. Она грустит, в последний раз оглаживая шершавой рукой стены родного дома, долго смотрит на реку и не отрывает взгляда от окна машины, когда её дочь увозит в городскую суету. Звонок внуку, такому взрослому и теперь совсем далёкому, с просьбой иногда приезжать и поддерживать домик в приемлемом состоянии, немного её успокаивает. Шаст обещает обязательно навещать, но сам не представляет, как будет выбираться из рабочих будней в деревню, когда каждый день забит делами. Когда в конце июня в зачётке появляется последняя необходимая подпись, Антон увольняется и забирает с собой все накопленные деньги, покупает билеты на автобус и уезжает в то место, где раньше проводил все каникулы. Это казалось самым правильным решением. По заросшей ямами дороге шлёпают кроссовки. В руках – большая спортивная сумка, забитая вещами на месяц-другой. Парень медленно идёт вперед, мимо кустов с крапивой, что когда-то терпели удары палкой, мимо поля с коровками, густого леса и новых, только недавно отстроенных домов. С яркими синими заборами вокруг, что портят уют и атмосферу. Но постройки действительно красивые, аккуратные, они деревянные, но будто намагниченные – притягивают взгляд, довольно отражают солнце новёхонькими окнами, когда замечают на себе пристальное внимание. Старенький покосившийся домик устрашающий и не вписывающийся. Антон подходит к своему забору – тот накренился к чужому участку, облезлому, едва держащемуся на стойках. И тяжело вздыхает: всё вокруг – те самые вкусные конфетки из подарочного набора, а родной голубой, когда-то, дом – зубодробительные «рачки». Теперь, вместо равномерного окраса – блеклая и бледная краска, что слоями отходит от поверхности. Антон так давно был здесь в последний раз, по ощущениям, тысячу лет назад – и так странно замечать, что время не щадит никого. Ни бабушку, что раньше могла днями напролёт полоть кабачки, морковку и прочие овощи, обосновавшиеся на грядках. Ни дедушку, у которого теперь болит нога, и он не может вспахивать грядки для картошки. Ни сам домик, едва живой. Идея откладывать деньги с будущей зарплаты – о возможности её получить нужно ещё подумать, – не только на съем квартиры, но и на ремонт всего участка целиком, вместе с жилищем, – врезается в голову вместе с крупным комаром. Антон хлопает себя по затылку, морщится от всего сразу – из-за своей глупости, не рассчитанной силы удара, остатков насекомого в волосах. Вот и главный недостаток отдыха на природе – назойливые мошки. Побольше и поменьше, агрессивные по максимуму, и более миролюбивые. Самые разные, но все не особо приятные – особенно по вечерам, когда солнце скрывается за лесом, и все они выбираются на охоту. Особенно комарилья – страшная вещь, зловещая, предвещающая бессонную ночь и расчёсанные до крови укусы. Антон дёргает плечами, отгоняя всплывшую в памяти сцену из «Голодных игр» – в первой части, когда на одну из участниц напали осы. Примерно так представляется обычный вечер в деревне, где правят насекомые и держат в страхе всю округу. Входную дверь охраняет массивный железный замок. Бабушка дала чёткие инструкции, как правильно открывать каждый – впереди еще минимум три. Как нужно прижать дверь, где стоит пихнуть её плечом, а какую лучше вообще не трогать, чтобы случайно не оставить её прижатой к косяку навсегда. Шаст ловко орудует ключами, и с опаской пихает вовнутрь первую дверь. К дому пристроена веранда, и только к ней – крыльцо. Войти в сени – первую комнату – можно только через два приклеенных помещения. Антон просто надеется, что они никогда друг от друга не отлипнут – не хватало только развалившегося – буквально – на кусочки дома. Парень ловко справляется со второй дверью, но всё же испытывает определенные затруднения с третьей. Пройдя через прохладные сени, он просто надеется, что в кудряшках не запуталась пара сотен пауков. А здесь их – тьма тьмущая, особенно в сарае и туалете, который находится там же. Спасибо, что не на улице, в сотне метров от жилья, в окружении заросших чуть ли не тарантулами кустах и без нормального освещения. В этом хоть лампочка вкручена, помогает не провалиться в дырку с головой. Пол нещадно скрипит, но одна доска издает оглушающие звуки, и издавала их всегда – Антон вспоминает, как с десяток лет назад старался ночью тихо проскользнуть в сарай, но всегда попадался именно на эту злополучную дощечку. Сразу после обновления слоя краски нужно приступить к изъятию данной особи из пола. И мысли о ремонте не кажутся чем-то абсурдным. Ведь единственная проблема – деньги, как собственно, и на протяжении всей тухлой – именно из-за этого недостатка – жизни. Отпирая самую тяжёлую дверь, Шаст старается сильно её не дёргать. Стены и так ходят ходуном, а от лишних вмешательств решат съехать к чёртовой матушке на куличики, и поплывут в сторону, унося следом за собой весь каркас дома вместе с крышей. Антон сжимает зубы и ровно дышит – ну, как получается – когда ключи никак не договариваются с замком и не открывают дверь. – Да блядская хуета, блять! – как хорошо, что его никто не слышит, а то кухонное полотенце в бабушкиных руках уже бы занялось прыжками по спине. Наконец, проход в общую комнату сияет темнотой и мраком. Уже почти приросшую к стене дверь закрепляют крючком к точно так же вжитому в стену шкафу – для экономии места. Напоминая себе пригнуться, парень складывается напополам и шустро проходит внутрь помещения. Но всё же забывает об одной небольшой проблеме – потолки здесь такие же низкие, как дверные проемы. Антон мычит, потирая макушку, злобно смотрит наверх, но кроме нескольких трещин на потолке, высказывать свои претензии некому. С улицы залетает пара мух, тут же без приглашения начинают чувствовать себя как дома, обустраиваясь на телевизоре и рыжих занавесках. В комнате жутко темно, но, чтобы провозгласить «да будет свет!», придется повозиться с проводкой. Шаст так не любит взрослую жизнь – здесь всё нужно делать самому, и нельзя позвать взрослых! Ну что за кошмар. Сумка с вещами плавно кочует из сеней на диван. Потрёпанный, повидавший многое, но всё ещё живой – зелёная махина прижалась к хлипкой стене и куску печки. Красный кирпич так классно сочетается с узорами на обоях, а особенно – с пятым по счёту слоем, виднеющимся в углу. Да, о том, что сначала можно снять одни, а потом клеить другие, видимо, никто не знал. Или это своеобразный способ утеплить стены? На проводку уходит добрые двадцать минут. Сначала выискивая необходимое по всему дому, потом придумывая куда пристроить телефон с включённым фонариком – Антон от души ругается на старость этого дома и, наоборот, свою молодость. Может, опыт в делах электронных, приходит с возрастом – парень не знает, но обещает расспросить у дедушки про все тонкости здешней проводки. После наведения марафета в доме – быстрой влажной уборки, раздвинутых штор, вымытой посуды, – Антон заваривает доширак. Кушать хочется зверски, а разбираться с тарелками по второму кругу – нет никакого желания. Поэтому поблагодарив – обобщенно – всех создателей лапши быстрого приготовления, парень собирает вещи для купания. Лето, заходящее солнце, спавшая знойная жара и тишина на пляже под домом. Уставшие за день дети наверняка заняты своими делами: кто-то пялит в телевизор, кто-то – в телефон, а самые отчаянные – залипают в красный советский ковёр на стене. Шаст выхватывает из сумки плавки, быстро сменяет на них трусы, перекидывает через плечо розовое вафельное полотенце. На веранде стягивает кроссовки, переобувается в пляжные шлёпанцы – их задники хлопают о пятки, – и, довольный собой, выходит с участка к крутому спуску к реке. Прохладный ветер окутывает с ног до головы, приятно остужает влажную от пота кожу. Речка сейчас спокойная. По некоторым местам скользит рябь, но в целом – вода, как зеркало, без помех отражает небо и облака. Завтра обещают дождь, и красный закат с этим согласен. Антон медленно идет вниз, ставит ноги «ёлочкой», избегая эпичного падения носом вниз. Выстроенные соседом мостки приходятся кстати – через небольшой ручей раньше была перенесена хлипкая дощечка. А теперь удобно и красиво – нужно обязательно похвалить дядю Серёжу, судя по машине рядом с их домом, он как раз сейчас здесь. Трава шебуршит под тапками, гладит руки, выставленные к ней. У камышей точно сидят квакающие лягушки, а по воде бегают водомерки, расчерчивая поле морского боя на гладкой поверхности. Антон останавливается в паре метров от дорожки к плоту, и на секунду прикрывает глаза. Звуки. Чистые деревенские звуки, что не слышали уши уже столько лет. Такие спокойные, умиротворяющие и родные, приятным теплом окутывающие мысли и сердце. Но душу – больше всего. Ей наконец-то спокойно и комфортно, тот самый недостающий кусок, потерянный когда-то давно, улетевший вместе с Сережей Лазаревым, наконец вырастает заново. Новый, прочный и ничем незаменимый. Антон глубоко вдыхает запах природы, открывая глаза. Деревня позади, деревня – впереди, но не его, чужая – на том берегу, в двухстах метрах вдаль. Когда Антон был маленьким, он хотел туда сплавать, но разрешение так и не получил. А втихаря слишком страшно, да и осознание опасности всё же присутствовало – здесь нередко ходят катера, и не всегда можно их заметить. Опустишь голову, увлечешься кролем и случайно попадешь под мотор. А надувная лодка еще тогда, больше десяти лет назад, уже была дырявая, и про заплатки никто не думал – никто не мог побыть рядом. Очередное задание на этот отпуск придумано – можно не только переплыть, но и сходить в лес с той стороны. Дедушка рассказывал, что рядом с Подребеньем – той деревней – раньше было необычное кладбище. Что в нём такого интересного – дедушка не объяснял, лишь загадочно улыбался. А маленький Антон представлял себе восстающих по ночам мертвецов, что тоже, как он, любят купаться и прыгать с плота. Шаст ступает на мостки, ведущие к плоту. Под его весом они чуть тонут, обнимаются с водой, впитывая в себя её часть. Антон ступает на плот, бросает полотенце на стул, видимо, оставленный здесь одним из любителей рыбалки. И почти сразу, чтобы не передумать, ныряет стрелочкой в воду, не решившись даже проверить её на пригодность температуры. Тёплая – и это очень даже хорошо, потому что иначе вся деревня прочувствовала бы всю прелесть русских матов в исполнении парня. Он выныривает, трясет мокрыми кудряшками, прилипающими ко лбу, и счастливо смеется. Чувствует себя дома, забивает на все проблемы этого места – на глупую проводку, отсутствие душа и единственный вариант мытья – в бане; на магазины в количестве ноль штук. Антон почему-то именно сейчас, в этом моменте, может сказать, что он правда счастлив. И пусть скоро всё закончится, придется мыть полы, разбираться с плитой, мыть посуду каждый день, но чтобы она испачкалась – еще готовить еду. А пока вокруг лишь тёплая вода, заходящее солнце и привкус реки во рту – Шаст ложится на спину, разглядывает плывущие куда-то далеко облака. Обычно весь движ начинается с того, что кто-то замечает боковым зрением нечто подозрительное. Антон обращает слишком много своего внимания на мельтешащую сбоку сущность и поднимается обратно в вертикальное положение – насколько позволяет небольшое, но всё же течение, увозящее за собой части тела. Мужчина без футболки, с выделенными кубиками пресса и накачанными руками, набирает в чёрное ведро воду. Ничего необычного – Шаст уверен, он сможет говорить «жиза» буквально через пару часов, когда придется постоянно мотаться к речке с вёдрами, бутылками и остальной подходящей тарой. Но Антон залипает на мышцах икр, что выступают из-за позы, на сосредоточенном лице и выбивающейся из-под кепки задом-наперед прядки волос. Этого соседа парень еще не замечал. Видимо, один из новоприбывших жителей современных домов, выстроенных шикарных замков. Антон проводит языком по нижней губе, ничуть не морщась из-за соответствующего речного привкуса. Но когда мужчина забирает с собой воду, его напряженные руки – вот это чистой воды наслаждение, в отличие от той, которую сглатывает парень вместе с густой слюной. Заставляя себя остудить мысли, Антон ныряет с головой пару раз, зажмуриваясь и надувая щёки. Таинственный сосед поднимается по лестнице наверх, перешагивая через ступеньки. Шаст стонет, закидывая голову. В первый же день найти человека, привлекающего внешне, да еще и с таким телом, – этого не было в планах. Теперь парень просто не сможет выйти с участка в той жёлтой футболке, измазанной травой и с пятнами от вылитого бульона. Хотя, может, через несколько дней Антона отпустит, и он вернется к привычному похуизму в отношении всех остальных людей на этой планете. Парень бултыхается в воде еще несколько минут, наслаждаясь прохладой, замечает прыгающих рыбок и лодку с рыболовами, остановившуюся у насосной станции. Если бы Антон любил рыбачить – он бы рыбачил, но даже с хорошим терпением, его бесит возможное отсутствие результата. Вот другое дело курить – почти то же самое, – подносишь, убираешь и по новой, но есть улов – всё то, что обычно пишут на пачках сигарет. Антон не ожидает снова увидеть того шикарного мужчину, но тот бодро спускается к воде, сам его замечает и улыбается – просто пиздец, как красиво. Не любовь с первого взгляда, так желание оказаться в относительной близости с его руками. Желательно, чтобы они аккуратно придерживали под коленкой, разводя ноги в стороны. Сосед – наверняка это он, зачем иначе издалека ходить именно на этот спуск, – приветливо машет рукой и поправляет кепку. Её козырёк смотрит прямиком на гору позади, а силиконовая застёжка крепко прижимается ко лбу. Антон может разглядеть все детали – плоты совсем рядом, – и чуть не забывает помахать в ответ, увлеченный разглядыванием мужчины. – Привет, я тебя раньше не видел, – человек не убирает руки от головного убора, но теперь в его жестах читается неловкость. Антон расслабляется, уходя под воду ровно до переносицы, но глаза не опускает – только прячет улыбку. Ждёт, пока пройдёт радость, непонятно откуда взявшаяся. Просто от внимания, обращения к нему не на «вы»? Из-за заинтересованности его персоной? Антон спрашивает сам себя, но все ответы задерживают дыхание и уходят под воду – вот предатели! – Привет, да, – руки, работая под водой, придерживают на поверхности. – У меня здесь жила бабушка, в четвёртом доме. – А, четвёртый, так мы же самые настоящие соседи, – мужчина садится на колено, опускает вниз ведро, а второй рукой придерживает его за бок, чтобы не всплывало. – Получается? – Антон не контролирует свой язык, что без перерывов увлажняет и так мокрые губы. – Ага. У тебя бабушка в доме? Что-то я давно её не видел, может, просто когда я лежу на диване, она выбирается на улицу. – Да нет, – Антон мигом грустнеет. До сих пор странно осознавать, что старость не то, что не за горами – она вот прямо стоит перед носом и тянет за руку. Шаст безумно любит бабушку с дедом, но видеть, как постепенно они меньше двигаются из-за болей или отсутствия сил – так невозможно больно, ведь помочь нельзя. – Старенькая она стала, не может больше деревенскими делами заниматься. – Она так с моей бабушкой задружилась, – мужчина слабо улыбается и опускает взгляд. – Жаль, что больше не приедет, мы с ней тоже неплохо поладили. Ну, а сам какими судьбами? За три года здесь я правда ни разу тебя не замечал. – Да вот бабуля попросила следить за домом и участком. Я вот думаю, я раньше злой был, потому что у меня деревни не было. Хорошо здесь. – Очень, – Арс достаёт ведро из воды и аккуратно ставит на плот, немного проливая воду через края. – Может, погуляем вечерком? Антон думает, что это самое осознанное желание в его жизни. Сегодня его ожидала только тонна работы по дому, а портить настроение после такой замечательной встречи – гробить его сразу и до конца отпуска. Поэтому он просто надеется на согласие, но в случае чего достанет привезенную с собой бутылку светлого нефильтрованного, чтобы хоть немного приподнять боевой дух. – Почему бы и нет, – мужчина пожимает плечами. – Я Арсений, кстати, думаю, стоит узнать имена друг друга, – а теперь подмигивает. – Антон. Можно Шаст. – Тогда давай минут через двадцать буду ждать тебя у калитки. И лучше накинь какую-нибудь кофту, прохладно уже, да и комары. Антон кивает, провожает мужчину глазами и тихонечко пищит в себя. Хороший вечер обеспечен прогулкой с красивым парнем – еще с утра он и подумать не мог, что подружится с кем-то из жителей. В представлениях о каникулах в этом месте были только одинокие вечера перед телевизором, вечные купания в речке и редкие выезды в город за продуктами. Но теперь, кажется, жизнь налаживается – а Шаст снова уже представляет сюжеты. Выбирается из воды Антон через плот, подтягиваясь руками и шкрябая торсом по дереву. Заноз не остается, но кожа зудит, и воспаленный фантазиями мозг подкидывает картинку, где Арсений скользит языком по животу, гладит бока руками, чуть нажимая пальцами, дышит на влажные следы, оставленные им же. – Пиздец, – шепчет Антон, промакивая полотенцем лицо. Слишком рано для возбуждения и представления счастливой совместной жизни – они знакомы пять минут! Вот пройдет еще полчаса, и тогда уже можно начинать. Мокрые тапки скользят по земле, и даже любимый метод – шаги бочком – не помогают подняться без падений. Шастун шипит, трясет рукой, зацепившей крапиву, и без шуток раздумывает о том, не вспомнить ли былое. Взять скалку или тонкое бревно, как в детстве, и пойти показывать колючим зарослям, кто тут выше по статусу. Но это – потом, сейчас нужно достать любимую футболку с ежом, подсушить взмахами головы кудри и пойти гулять с обворожительным соседом. Парень сует руку в деревянную дырку, тянет наверх металлический крючок и открывает себе проход на участок. Возвращает своеобразный замок в петлю и идёт по мосткам к дому, уже не чувствуя грусти из-за состояния дома и обилия дел, на него свалившихся. Завтра, с новыми силами и фантазиями, всё равно придётся всё переделать, но сейчас – господи, так похуй. Антон вытаскивает синюю футболку, отличающуюся ото всех прочих синих футболок забавной вышивкой – свернувшийся в кулёк ёжик с яблоком на колючках сидит на кармане. Шаст достает из сумки чёрные джинсы, чистые носки и расчёску. Приводит себя в состояние «шикиблеск», красуется перед крохотным зеркалом, повешенным на гвоздь на веранде. И ровно в назначенное время уходит с участка, уже замечая чужую фигуру между старыми досками забора. – Добрый вечер, – Арсений протягивает вперед руку, но аккуратно перехватывает тонкую кисть и подносит к губам, оставляя невесомый поцелуй. Уши нещадно краснеют. – Ну ты чего, – убирает ладонь в карман, тут же стискивая ткань. – Захотелось, – Попов склоняет голову к плечу, и кажется, любуется произведенным эффектом. Он улыбается уголками губ и не сдерживает тихого смеха. – Забавный ты, Шаст. – Ага, – буркает парень и шагает вперед, обходя мужчину и скрывая еще сильнее вспыхнувший румянец. Арс хмыкает где-то за спиной и догоняет те упущенные метры, что успел образовать длинный шаг Шастуна. Встает по левую руку от его ладони – тоже опущенной в карман, и пинает носком кроссовок камушек. Антон предусмотрительно отложил на полку тапки – когда начинает темнеть, мошки и прочая живность облепляют все свободные от ткани участки тела, в частности стопы. – Я чувствую твой запах, но не могу понять, что это за аброкадабра такая, – Арсений подтягивает губы к носу, показательно вдыхая. – То ли смесь чего-то, то ли что-то деликатесное. – Ты только не смейся, – Антон закатывает глаза, когда мужчина даже без продолжения начинает хихикать. – Дурак. Это базилик. Был бы у тебя укроп, я бы без раздумий решил, что мы избранные. – Боже, это всегда звучит как начало Гарри Поттера и Кубка огня, – показательно морщится и выбрасывает с дороги еще один камушек – и чем они ему не угодили? – Гарри, ты избранный, пройди турнир и постарайся не сдохнуть, – Арс пародирует голос Дамблдора, совсем не стараясь сделать голос похожим хоть на долю процента. – Я верю в родственных душ и тесты на совместимость. – А я смотрю гороскопы. – А еще ты пахнешь мятой в футболочке помятой! Арсений пихает соседа в плечо, подхватывая раскатистый смех. Его аромат – сладкий лимонад, но никак не описанная в заезженной песне мята, и Антон это точно чувствует. Может, парень не замечает, но он непроизвольно принюхивается, оставляет веки внизу дольше, чем когда просто моргает. И подходит чуть ближе, очевидно, наслаждаясь душистым запахом. – Я могу шутить шутки по типу «буль-буль карасики» и про газы в носу или ты до сих пор не понял? – Всё, что я могу сказать – я еле сдерживаюсь, чтобы не завести шарманку про напитки из Черноголовки, – глаза слезятся из-за резкого аромата, непривычного в обычной среде. Так происходит всегда, когда вокруг больше нуля человек, и сейчас, на свежем воздухе, ощущается острее. – О, нет, – Арсений раздосадовано стонет, мотая головой и руками перед собой. – Только не это! – У меня болят щёки от смеха, – делится парень, но продолжает хихикать и даже не замедляется. С шириной их шага дойти до конца деревни можно за десять минут, хотя среднестатистический ребенок за это время может только пробежать и потом еще дышать минут десять, отходя от турбо скорости. Антон хочет растянуть момент – и себя, если честно, тоже – боится, что пройдясь туда обратно, они не пойдут на второй круг, и прогулка завершится лишь одним проходом по дороге. От Арса вкусно пахнет, и его феромоны окутывают в свой кокон, даже не начав полноценно действовать. Мужчина Альфа, что было понятно еще там, в воде, во время купания, и дело даже не в крепком телосложении. Омегам легче понять, кто перед ними, а вот их распознать не так просто – только если не близится течка. – Я думаю об этом уже час, но так и не произнёс вслух. Ты очень красивый. Антон бы замер на месте, но боится по инерции пронести тело вперед и хлопнуться на землю. После расставания с Сережей он не заводил отношений, и даже не ощущал себя чьим-то возлюбленным. Чары чувств пропали и так и не вернулись, а претенденты на возможную симпатию так и не появились. Комплименты всегда вызывают восторг, если они являются именно ими, а не глупыми пошлыми подкатами с целью потрахаться. Антон так давно не слышал этих слов, что смущают лучше поцелуев кисти рук, запускают внутри волну уверенности в себе и своей красоте. А человек, любящий себя, дарит всем вокруг еще больше любви – комплименты творят чудеса, но к сожалению, так редко имеют честь быть произнесенными. – Спасибо, Арс, мне... Мне очень приятно и непривычно, – Антон любит говорить, что думает – честно и по фактам, как в мыслях и на кончике языка. – Я уже могу флиртовать? – и, получая в ответ согласный кивок, – Тогда со мной ты скоро привыкнешь. Разговор плавно стекает с романтики на обычную жизнь, отделенную от деревенской. Арсений рассказывает о работе, театре и шёпотом, – точно надеется, что Вселенная не услышит и не решит назло поменять все планы, – рассказывает о мечте больших экранов. Антон натягивает на пальцы рукава толстовки, обнимает сам себя – всё же замерз – и со спесью уверяет, что у мужчины всё получится. Ведь у хороших людей всё должно быть хорошо. Когда после третьего захода остается лишь путь обратно, Попов замечает подрагивающие кисти пацана. Он жмурится, запускает руку в его рукав, ощупывая ткань, и недолго ругается на совсем тонкую кофту – её даже кофтой сложно назвать. Шаст лишь разводит руками, а затем не замечает, как его крепко прижимают к себе – тепло Арсения бежит изнутри, и беспроводным путём поселяется в сердце. Уже оттуда расходясь по всему телу. Это не глупо – чувствовать чувства всего спустя пару часов после знакомства. Глупо ходить зимой в кожаной куртке и конверсах. Любви с первого взгляда нет, есть симпатия, которая со второго уже может стать чем-то большим. Арсений скоро отстраняется, убедившись, что тело в его объятиях больше не дрожит едва уловимо. Он просит в следующий раз одеваться теплее, и это «в следующий раз» вцепляется крючком, как тем, что на калитке, – в самую душу. Антон бурчит что-то про отсутствие тёплой одежды, ведь лето, солнце, почти море под окнами. И следующим вечером, перед запланированной прогулкой, получает тёплый вязаный свитер, пропахший Арсом. Гулять после занятого дня становится традицией. Когда светит солнце, Антон занимается домом – подметает, моет полы, выбивает диван, стулья, ковёр. Ползёт в кладовку и старается не слишком громко возмущаться – маленькое помещение до потолка забито хламом. Еще с советских времен, с девяностых, двухтысячных и десятых – вещи поколения можно определять по количеству пыли на них. Разгребая дедушкины завалы, – комнатушка в его собственности, – Антон боялся однажды поднять что-то с пола и вытянуть следом вереницу пауков. Или кого похлеще, кого пострашнее и побольше – именно тут, на жалких пяти квадратных метрах, наверняка водится всевозможная из возможных нечисть. Шаст ползёт на чердак, кое-как отодвинув заслонку. Столпотворение банок для солений встречает его дружным коллективом, а парень здоровается громким чихом. Еще никогда в своей жизни он не чихал так много и часто, как в деревне – пыль здесь действительно редко когда покидала свои устоявшиеся – скорее, улежавшиеся – места. Антон старается чаще выбираться к речке. Дети бегают на плот с завидной постоянностью, брызгаются водой друг в друга, а затем получают горсть брызг и от Шаста – того еще ребенка. Дружить с подростками становится прикольно – они стреляют сигареты, делятся шоколадками и проводят экскурсию по лесу к насосной станции. Там рядом есть такое прекрасное место. Одинокая скамейка на склоне, тонкая лестница вниз, выложенная камнями. И цветы вокруг – душистые, красивые и нежные. Одинокое место превращается в яркое воспоминание – Шаст отводит туда своего нового знакомого и будущую любовь. Арс принимает его голову на своем плече, приобнимает за чужое и целует в кудрявую макушку. Дни без одиночества с приятной компанией летят совсем незаметно. Антон не ощущает часы и минуты, он просто – и не просто – живет. Тоска в груди превращается в любовь, и её так страшно потерять – отпустить далеко от себя. Арсений живёт и работает в его городе, но кто знает, как лягут карты, когда закончатся отпуска. Антон боится снова терять человека, подарившего ему улыбку и глупых бабочек в животе. Настоящих бабочек в деревне много. Они садятся на плечи, на цветы и яблони, сидят на тонких листьях травы, что покрывает берега реки. Здесь есть и стрекозы самых разных размеров, и слепни, отважно прилипающие к мокрой коже и погибающие смертью храбрых. Вечерами Антон гоняет мошек, лезущих к лицу, и боится проглотить их во время поцелуев. Ведь каждый из них – особенный, но насекомые не добавят огня и остринки. Шаст любит прижимать к себе Арсения, сцепляя руки за его спиной. Прикрывает глаза, когда ощущает тёплую ладонь, ползущую под свитер, уводит назад лопатки, пропуская руку между ними. Арсений много целует, таскает с собой по самым разным местам, и устраивает свидание рядом с теплицами. Антон расплывается речной водой рядом с ним, хочет зайти дальше, но ему не позволяют. Лишь отстраняются и сводят ласки на нет, на непонимающий взгляд лишь крепче прижимаясь губами к его губам. Неподходящее время, место или даже не тот человек – Шаст отгоняет от себя грустные мысли. Не загоняется, но напрягается, каждый раз когда Арсений перестает тактильничать. – Ты не хочешь близости со мной? Банально устав от загонов и непоняток, Антон прибегает за помощью к тому методу, что обычно остается незамеченным. Слова и разговоры – всегда хороши. Но слишком сложны и муторны, хотя, стоит их приручить – жизнь станет проще и понятнее. – Антош, – Арс упирается лбом в его ключицу. Закрывает веки, дышит как-то часто. – М? – Ты безумно мне нравишься. Я люблю твои вечно краснеющие от наших взаимодействий уши, люблю гладить твою спину и поясницу, люблю целовать эти губы, – Арс коротко их чмокает, но теперь смотрит чётко в глаза. – Я очень хочу близости с тобой. Хочу доставлять тебе удовольствие, переплетать наши пальцы на простынях, видеть, как дрожат твои бёдра. Но, Антон, всего одна проблема. Я никогда этим не занимался. Шаст застывает, бегает взглядом от зрачка к зрачку, убеждаясь с каждой секундой в правдивости чужих слов. В неопытности нет ничего постыдного, но Арс выглядит как человек, рассказывающий о тонких гранях возбуждения, показывающий неизведанные ранее возможности. Это оказывается неожиданным, но ничуть не плохим – Антон загорается идеей. Самому провести Арсения в новый для него мир. – Арс, а что если я предложу взять тебя за руку, – парень приподнимает ладонь, сжимает пальцы, когда они доверчиво прикасаются к его. – И самому показать тебе, как сделать приятно. Я научу тебя обладать мной, научу, как сделать так, чтобы дойти до тех самых дрожащих бёдер, о которых ты говорил, – тихо шепчет. Мужчина моргает, и еще раз, а следом – ещё. Приоткрывает рот, быстро облизывает губы, сам не замечая. Разрывает зрительный контакт, но не физический – делает шаг еще вперед, еще плотнее прижимаясь к подаренному им же свитеру. И осторожно кивает. – Будешь моим проводником? – осторожно уточняет, не решаясь вновь посмотреть в расширенные зрачки. – Буксиром. Так говорила мама, когда я уставал и не хотел дальше идти. Брала за руку и тянула за собой. Арсений хихикает, потирается носом о колючую ткань, соглашается с таким определением. И просит погулять еще чуть-чуть – дома ждут лишь фиговый интернет и вечный первый канал по телевизору. Его бабушка сидит у окна, разгадывая кроссворды, а Попов после загруженного дня ходит по деревне со своей внезапной любовью, одержимый мыслями о завтрашнем вечере. Очередной день незаметно чучухает мимо, ускоряясь сильнее, чем сапсан. Антон не успевает осознать, что на часах снова шесть вечера, позади два приготовленных блюда – макароны с сосисками и яичница. Сегодня вечером будут гости – один единственный, очень ценный. Всего через полтора часа Арсений звякнет крючком на калитке, громко стуча – не специально – пройдется по мосткам до дома. И постучит в дверь на крыльце, нервно зачесывая назад волосы. – Привет, – обнимет, как всегда делает это при встрече, и посмотрит за спину, ничуть не удивляясь идеальной чистоте даже в условиях пропитавшегося старостью дома. Антон выдает тапочки – тёплые, не резиновые, привезённые из дома, – пускает мужчину в сени и запирает дверь на мощный железный засов, со всей силы дёргая ручку из стороны в сторону. На шутки про то, что Попова теперь никуда не отпустят, лишь загадочно улыбается и подталкивает к рукомойнику, гордо рассказывая, как на днях тягал воду из колодца. – Умница, – хвалит за труды Арсений и под чутким надзором тщательно моет руки. В доме всего три комнаты, и основная, где принято жить, а не хранить продукты и хлам – всего одна. Вернее, на части помещение разделяют стены, в проходах нет дверей – лишь тканевые занавески, приделанные для декора и только в этих целях. Тонкая ткань просвечивает всё что только можно и даже не помогает от вечно палящего в проем солнца. Кухня состоит из хлипкого на вид дивана, двух конфорок плиты, одной микроволновки – поговаривают, что сломанной – и шкафа с посудой. Чуть дальше как раз стоит умывальник, сооруженный чудом советского мозга – Антон хвастается познаниями своего деда в сантехнике, а затем добавляет, что не имеет понятия как данная конструкция могла прийти в голову. Антон проводит в гостиную, где уже разложен второй диван – Арсений сглатывает – на столе ручками в одну сторону расставлены кружки, а вазочка с конфетами призывно блестит золотыми обёртками. – Уютно, – Арс разглядывает сервант, что не заметил сначала. Ровно напротив дивана, снизу – забитый кассетами, а за стеклом, конечно, наполненный эксклюзивными сервизами. – Ага, но это после уборки стало так прилично, до этого был тихий ужас. Шаст плюхается на свой стул, пяткой отодвигает тот, что напротив, подальше от стола, показывает на сладости. Арс расслабляется и выцепляет одну конфетку – это не интерьер и не показатель вежливости, а самая настоящая еда. – Вкусное, – разжевывая быстро и совсем не тщательно, мычит Арс, и тут же тянется за второй. – Я разбираюсь в хороших сладостях. Неплохой стаж, – что правда, то правда, а оставленные в кассах купюры и списанные с карт монетки на шоколад так точно подтвердят большой опыт. Разговор привычно идёт своим чередом, скачет по холмам, взлетает на эмоциональных историях и затихает, когда нужно переварить услышанное. Антон выпрямляет руку на столе, щекочет арсовы запястья, а затем шустро одёргивает кисть, пряча её под столом. Арсений закатывает глаза и поднимается из-за стола, в надежде отомстить и пройтись пальцами по рёбрам. Но Антон, выпрямляясь, подтягивает его к себе за талию, и целует первым – сразу влажно, так, как нравится обоим. Язык мажет по губам – своим и чужим, чужим и своим. Губы податливо раскрываются, позволяя прижаться ближе, и такие подходящие носы никогда не будут мешать друг другу, как в мультиках. Антон перемещает руки вверх, тянет следом за пальцами толстовку, запуская под одежду прохладу. Но накрывает её сверху горячими и влажными руками – он всегда волнуется. Хотя сейчас – нельзя. Арсений напряженный, чуть дёрганный, совсем еще не расслабленный – боится облажаться и сделать что-то не так. Шаст понимает, как мужчине нужна его поддержка, и старается показать её – осторожно скользит по скулам, выдыхая горячий воздух на кожу, шепчет в ухо, спрашивая, всё ли в порядке, коротко лижет мочку, не сдержавшись – и сам возбуждается от чужого слабого стона. – Тише, – Антон отклоняется, держит покрасневшее лицо в ладонях и ободряюще улыбается, действительно показывая – всё замечательно. – Запусти руки мне под толстовку, как ты часто делаешь. Арсений послушно выполняет, слушая своего путеводителя, но Антона нельзя прочитать и рассмотреть картинки. Его можно слушать и следовать советам, чтобы потом превзойти учителя и создать новый маршрут – по его идеальному телу. Парень притирается ближе, прося лишь действиями не держать ладони на одном месте. Арсовы пальцы послушно скользят вверх, чуть надавливают на позвоночник, проезжаясь по ровной линии вверх, а затем задевают кожу ногтями – проверяют реакцию. – Угу, теперь можно вниз, – Антон снова целует, предлагая Арсу попробовать что-то новое самому. – Не дави так сильно, спокойно. Так странно чувствовать неуверенные ласки, но достаточно грубые поцелуи. Со всей страстью и разогревающейся похотью, с желанием касаться больше и чаще, ближе, нежнее и резче. Шаст теряется в контрасте, выгибается, когда его просят об этом без слов – только давят, осторожно, но с силой – вдавливают в себя. Антон изучает его тело впервые, а Арсений делает это самый-самый первый раз. И впереди столько часов взаимных ласк, поисков тех самых зон, что особенно ярко ощущаются при прикосновениях. Антон этого мужчину уже ни за что не отпустит – слишком много чувств он вызывает, слишком ярко ощущается лишь его присутствие рядом, а неумелые действия – лишь сильнее раззадоривают. – А может еще ниже, Арс, м? – заманчиво, приглашающе. С неподдельным вопросом и интересом – каков следующий шаг? Его слушаются, его приглашение принимают – и опускают ладони на ягодицы. Большие пальцы кругами проходятся по мышцами, оттягивают в стороны, отпускают и повторяют снова – антоновы плечи дёргаются сами по себе. Показывают немое удовольствие, а когда по ложбинке проезжается ладонь – уходят назад. – Уже не боишься? – Ты не представляешь, как, – Арс тут же напрягается – под своими ладонями Шастун ощущает накачанную спину. – Я могу поцеловать твою шею? – Конечно, – на выдохе. – Но мне так нравится, когда ты касаешься задней стороны, у волос. Пожа-а-алуйста, – его просьбу выполняют. Чувствительность сильно подскакивает, когда тело находится в возбужденном состоянии. Антон часто – и резко – открывает рот, проглатывая стон, но на особых местах не сдерживается, показывает, что ему хорошо и просит ещё, сам же направляя мужчину. – Так, пойдём на диван, пожалуйста, ты почти ничего не сделал, но я уже готов растечься. – И ты правда течешь, – смущенно бросает Арсений, убирая руки от промежности. – А как тут не, если рядом красивый, сильный, умный, сексуальный – целиком и полностью, – такой шикарный мужчина? – Антон кусает губу, садится на диван и ползёт к красному кирпичу – одной из стен печки. – Мне хорошо, ты уже довёл до сбитого дыхания, такой невозможный Арсений, что же ты делаешь со мной. – Люблю, – просто отвечают ему, следом снова резко целуя. – И я, – отвлекаясь на вдохи и новые укусы в нежную кожицу губ. Антон опускается спиной на простыни, тянет за плечи за собой, и когда Арсений сам соображает, как нависать сверху и не тыкаться коленками в парня под собой, довольно хвалит. Его ученик послушный и быстро учится, а еще любит вносить свои правки – мужчина вцепляется в щиколотки, приподнимает ногу вверх, и, зацепив зелёные глаза своими, оставляет поцелуй. Отводит в сторону и опускает ступню вниз, огладив выступающую косточку. – Помоги мне раздеться. Его футболку тянут вверх, снимают, прося приподняться, и откидывают на край дивана. Спортивные штаны легко стягивают с длинных ног, даже не прикоснувшись к бантику из завязок. Арсений не может отказать себе – гладит ноги, пощипывает мягкие ляжки, спускается к голеням и снова поднимается вверх. Он восхищенно рассматривает парня под собой, до сих пор не осознавая, насколько же он – его. – Шаст, ты – пиздец. – Родной, ты тоже, но сними эту грёбанную толстовку. Арсений тянет вниз белье парня, смущаясь мокрой ткани. Когда-то странный запах, но теперь такой родной – становится сильнее и ярче. Антон опускает руку на свой член, проводит несколько раз – голову мутит от желания, – и разводит ноги, притягивая уже снявшего штаны мужчину. Тот мягко убирает его ладонь, и прикладывает свою, аккуратно скользит по длине. – Быстрее, ага, – вскидывая бёдра и опускаясь обратно, следом за движениями пальцев. – Рядом с диваном, на стуле, смазка и презерватив. Я помогу надеть. Смущение плывёт вместе с кровью до самых щёк, опаляя красным лицо. Когда-то это была фишка Антона, но теперь он передал эстафетную палочку, и Арс в который раз за вечер, опускает подбородок, почти прижимая его к впадинке между ключицами – как будто так не будет видно вспыхнувших скул. Круглая упаковка от презерватива небрежно остается валяться на самом краю стула. Попов протягивает предмет пацану, и тот сосредоточенно раскатывает его по члену, но руки не убирает – продолжает дрочить, ускоряя движения ладонью, пока не чувствует – неожиданно для себя – пальцы в своих волосах. – С-стой, – почти сразу ослабляет хватку и плавно опускает голову на подушки. – Потом еще раз так сделаешь, – Антон сам открывает смазку и поднимает чужую кисть, выдавливая немного на пальцы. – Естественной никогда не хватает, даже при сильном возбуждении, – между ног влажно, и Арсений это не только чувствует, но и видит, не контролируя расширившееся зрачки, но парень считает нужным пояснить. Он не отпускает кисть, подносит пальцы к анусу и вводит сразу два, помогая ввести до костяшек. Арсений прикрывает глаза, старается дышать носом, втягивая будоражащий аромат, и делать это не так рвано – возбуждение правда застилает мозги, смущение и страх притупляются, а сущность альфы внутри помогает прийти к правильному решению – добавить безымянный и начать двигаться. Антон расставляет шире ноги, поднимает обе руки наверх, почти не ударившись о печку, и сгибает локти. Он знает, что выглядит просто шикарно – даже имеет фотографию в этой позе, – и видит восхищенный взгляд. Арсений приставляет мизинец, на подсознательном уровне понимая, что это необходимо – если бы сознание не поглотила похоть, он бы обязательно переспросил еще пару тысяч раз, и ни за что бы не самовольничал. – Блять, Арс, твой член и прямо сейчас, – парень вцепляется в левую руку рядом со своим плечом и смотрит просяще. Мужчина входит медленно, постепенно, и громко ахает, когда парень упирается ладонями в красный кирпич и съезжает по простыне чуть вниз, насаживаясь до середины. Он довольно стонет, улыбается счастливо, и обвивает чужую талию длинными ногами. Арсений совсем на них не налюбовался, как и не изучил Антона хотя бы на десять процентов – но впереди много времени, если говорить в масштабах жизни. А если взять меньше – то совсем чуть-чуть. – Не бойся, ты можешь двигаться быстро, но главное не слишком резко. Обхвати под коленями и можешь развести ещё, – направляет Антон, почти скулит от касаний к своим самым чувствительным точкам, хнычет, когда дорвавшийся Арс в наглую играется с темпом. Останавливается, едва видит закатывающиеся глаза, и ускоряется после тихих просьб со сквозящими вздохами. – Ты как? – Арс снова почти останавливается и позволяет себе проигнорировать тычок в бок. – Шикиблеск, – парень сводит брови от очередного толчка, и прижимает влажные ладони к крепкой груди. У Арсения невероятное тело, мозги и член. Он весь такой хороший и замечательный, что парень не может определиться, что хочется делать на постоянной основе часто-часто – сжимать его член в себе или умильно стискивать в объятиях, тиская за щёки. Но дышать его запахом, этим сладким лимонадом – физически нужно. Постоянно, часто, и желательно без остановок. Старый деревенский диван нещадно скрипит, заправленные простыни уже давно сбились веером по краям. За закрытыми окнами начинает моросить дождик – благодать для огородников, грусть для любителей купаться, ведь вода в реке может резко остыть. Антон вспоминает первое знакомство с мужчиной, первый неловкий поцелуй и ладонь в ладони. Бедра дрожат – как хотел Арсений – губы то плотно сжимаются, то распахиваются. Попов сам громко стонет, оглаживает пальцами края ануса, собирая смазку, выходит и вставляет внутрь пальцы, быстро проходясь по простате. Когда низкий стон отражается от тонких стен, Арсений пару раз проводит по своему члену, и кончает, привалившись лбом к антоновой коленке. Оргазм настигает Шастуна через считанные минуты и отпечатывается на губах мужчины – тот выбирает самый подходящий момент для поцелуя. – А ты быстро учишься, – Антон благодарно осыпает его лицо короткими чмоками. – Впереди много уроков, – прижимая к себе, шепчет мужчина. – А теперь два варианта: либо мы тайком пробираемся ко мне в дом, в ванную, либо делаем совершенно неправильно и не идём в душ. – Дурак совсем? У нас речка под окнами. Арс хлопает ладонью по лбу, тут же растирает ушибленное место – сильно заехал – и смеется еще громче. – Мне кажется, или мы постоянно хохочем? – Когда кажется, обычно говорят фразу про креститься, а после неё тоже смеются, так что забей – смех жизнь продлевает. Попов обещает подумать об этом позже, и через несколько минут тянет почти заснувшего парня на улицу. Рядом с качелями – тоже совсем-совсем старыми – вбиты два жёлтых колышка, а между ними натянута проволока, что служит вешалкой. Арс стягивает с неё первое – и единственное – попавшееся полотенце и дёргает за собой. Пока их окончательно не сожрали комары, лучше поторопиться. Уже в горячей воде, и всё ещё под дождём, Антон снова лезет целоваться. Стоя на илистом дне, Попов держит на руках своё сокровище – солнечное даже в непогоду. – Есть две новости: хорошая и плохая. – Начни с более заманчивой. – Через два дня у меня течка, – Антон крепче обнимает арсов торс. – А вторая: скоро конец твоего отпуска и моих каникул от рутины. Нужно это обсудить. – Но сначала – получить еще пару уроков по доведению кудрявого чуда до оргазма. Антон молча пинает пяткой Попова и снова прижимается к губам.