Способы согреться

Эта зима не была самой холодной из всех, что были раньше, не лежало снега на улицах Йокогамы, как это бывало в прошлые года, но, как назло, именно в эту зиму накрылся несчастный кондиционер для отопления. В комнате было всего лишь 5°C, за окном было пасмурно, а прогноз погоды не предвещал ничего хорошего. Угловая комната так сильно продувалась морозным воздухом, что окна невольно покрылись ледяной корочкой. Глядя на это становилось ещё холоднее, чем уже было. И как по насмешке судьбы, ни у кого из них не было ни времени, ни памяти купить новый кондиционер. Мафиози порывался несколько раз осуществить сей замысел, но появлялись новые и новые дела, которые никак нельзя было отложить, а у детектива попросту не было на это никаких средств, ведь вся зарплата уходила только на то, чтобы оплатить счета и продукты на их не такую уж и бедную совместную жизнь. И он мог бы взять ту шайтан-штуку в кредит, а потом попросить Чую всё оплатить, но и у него не было на такие махинации особого времени, ведь ему приходилось работать непокладая рук, дабы всё так же обеспечивать их с Чуей тайную совместную жизнь. Времени даже нормально сесть в кафе на первом этаже пообедать не было частенько, что уж говорить про несколько свободных часов, которые пришлось бы потратить на дорогу, оформление, перевозку и замену этого дурацкого кондиционера. Приходилось мириться с тем, что имеют. Единственное, что их вообще спасало — котацу с прошлого года у них уже имелось, и они могли забраться под одеяло и погреться там. Но всё равно у Чуи пальцы так озябли даже под котацу, что их еле спасала горячая чашка какао с зефиром, которую он украл любезно выпросил у Осаму. Сам шатен, оставшись без своего источника тепла для согревания рук, — который он вообще-то делал только для себя, потому что мафиози, когда он спрашивал у него, отказался, — мог только спрятать их под котацу между бёдер, кое-как растирая. А в это время рыжеволосый, довольный и счастливый, аккуратно отпивал по маленьким глоточкам когда-то принадлежащее ему какао. Он же отказался, это… Наглость! — Чуя, это несправедливо! — раздосадованное восклицание было столь неожиданно, что Накахара чуть не разлил напиток на стол. — Это было моё какао, а ты его таким наглым образом отобрал… Даже не поделил, а отобрал! Это грабёж! Средь белого дня! Произвол! Это!.. Это!.. Преступление против!.. — Ты сам его мне отдал! — непонимающе вскинул медные брови парень, поджимая губки. У Осаму даже как-то резко поубавилось желания спорить. Ну как можно ссориться с такой милашкой? Это просто невозможно. Глядя в эти сапфировые невинные глаза, хочется это чудо только зацеловать и затискать, но никак не спорить по поводу несчастного какао, которое у него украли, почти что не спросив толком разрешения. — У меня руки отмёрзли уже, имей совесть! — Знаешь, они у меня тоже отмёрзли, — обиженно буркнул Дазай, подбираясь поближе к своему парню под самый бок, ловко залезая ледяными руками под тёплый свитер. — Ай-ай, — маленькое тело вздрогнуло от резкого холода, что коснулось кожи. — Холодно, куда ты руки свои тянешь, бессовестный Дазай? — Накахара попытался убрать наглые ладони из-под верха, но все попытки были тщетны. Оставалось просто смириться со своим положением, потому что лишние движения повышали риск напитка вылиться из кружки в геометрической прогрессии. К тому же это было совершенно бесполезно, и мафиози знал это заранее. Да и… Не был он так уж и против. Да и можно было поспорить, кто из них тут ещё бессовестный, кто преступник, а кто жертва. Но подобные споры — бесполезная трата энергии. — Горячее какао окажется в животике у Чуи, а я погрею об него свои ручки, — протянул шатен, до ужаса довольный своим гениальным планом. И ведь в этом была своя, крайне извращённая логика, и противопоставить этому ничего было нельзя. Как бы Чуя ни пытался придумать что-то против такого заявления, кроме румянца на щеках ничего не вышло из себя выдавить. — Ой, Чиби-чан смутился, — с умилением отозвался детектив, усаживаясь позади Накахары, обнимая удобнее. — Слушай… — томно протянул шатен на тут же покрасневшее ушко, притягивая к себе парня поближе. — Не хочу ничего и слышать, дай какао попить нормально, — категорично заявление так болезненно резануло по дазаевскому сердцу, вызывая тихий скулёж. Но и лезть дальше было как-то опасно для здоровья: Чуя может и маленький, но силы ему не занимать, а его тонкая ручка, может, и изящная, но какая же она у него тяжёлая… Впрочем, была в этом своя очаровательная романтика — греться друг о друга под одеялом котацу, обнимаясь, пока в комнате раздаётся тихое сюрпанье, и один греет свои лапки о горячее какао, вылавливая зефирки временами. В пушистые мягкие волосы было так приятно зарываться носом, а чудесный аромат персикового шампуня щекотал нюх. Ладонь ласково проходилась по плоскому животу, что мило рефлекторно втягивался от подобных касаний. И было действительно тепло… Это был такой редкий, драгоценный момент их единения, который они не могли себе часто позволить в силу занятости. Но сейчас у них был совместный выходной, и они имели все права вот так просто и без всяких игр в кошек с собаками сидеть в их гостиной в тишине, обнимаясь в попытках согреться в такую холодину. И как же хотелось… Зайти дальше… Провести одной рукой выше, огладить грудь и аккуратно сжать меж пальцев бусину соска… Оттянуть и перекрутить, срывая с этих горячих от какао губ милейший тихий стон удовольствия… Потом пойти выше, задирая свитер, оголяя чувствительную кожу, чтобы сыграть на контрасте внутреннего нарастающего жара и внешнего холода… Огладить шею и чуть сжать, опрокидывая эту рыжую голову к себе… Утянуть в долгий умопомрачительный поцелуй, не закрывая глаз, чтобы видеть это чудное, совершенно беспомощное выражение на этом прекрасном лице… А второй рукой в это же время спуститься вниз, огладить упругое стройное бедро… Завести ладонь на внутреннюю его сторону и сжать… — …Осаму, блять, — смущённо-раздражённо отозвалось где-то спереди, вырывая из такого приятного омута мыслей. — И это ещё у меня совести нет? Что ты?.. Не то чтобы Чуе не нравилась подобная идея вообще. Не то чтобы Чуя был против помочь Осаму с его проблемой в штанах. Не то чтобы Чуе не импонировала идея заняться сексом прямо здесь и сейчас, прямо под одеялом котацу… Он просто хотел допить такое вкусное какао, которое сварил детектив, но, видимо, не сегодня. — Ты сам отказался слушать меня, — хмыкнул шатен, отмечая с внутренней грустью, что у него уже крепко стоит от одних мыслей, и ему придётся, видимо, идти в ванную, чтобы выпустить этот пар самому. — А я ведь придумал такой приятный способ согреться… и ещё и сэкономить на счетах за электроэнергию, — нос Дазая мягко прошёлся по шее, а губы оставили практически невесомые поцелуи. Такие приятные… От одних только поцелуев голова уже опустела, а дыхание участилось. — М… — мафиози закусил нижнюю губу, чтобы сдержать стон от прикосновения этих наглых ласковых рук к груди. — А я… Кстати… Знаю, что есть целая книжка… Как сэкономить зимой. Мы… Могли бы попробовать, — рваный выдох, смешанный со стоном, сорвался с губ, когда шаловливые руки под свитером сжали соски, заставляя сладкую волну удовольствия пройтись по телу, концентрируясь в паху. Чёртов Дазай… Прекрасно же знает, какие они чувствительные, и так беспардонно пользуется этим. Однако это слишком приятно… Пусть продолжает. — Ох, — в коньячно-кровавых глазах резко загорелся огонёк, а на губах расплылась тонкая улыбка. Тёплая рука мафиози аккуратно легла на бедро, сжимая, и с губ детектива сорвался полустон. Как грязно играет этот коротышка… — Мне кажется, или эту книжку лучше испробовать в спальне? На нашей удобной мягкой большой кровати… — одна из рук юркнула тут же на чужой пах, сжимая, заставляя то ли думать быстрее, то ли совсем потеряться, издав громкий ах. Эта скумбрия… — Да… Намного лучше будет там… — кое-как всё же собрался с мыслями Накахара, разворачиваясь к Осаму лицом, чтобы утянуть в поцелуй, дать подхватить себя и отнести в ту самую спальню. Двигаться было трудно не столько от того, что Дазаю было тяжело держать на руках больше полсотни живого веса, и даже не от того, что он, не подумав, шёл спиной, сколько от того, что всё его внимание захватили эти действительно горячие — как он и думал — губы, терзающие его, и нежные руки, приятно массирующие кожу головы. Исполнитель сминал его губы так отчаянно, вжимаясь в него всем своим тельцем, так умело делал тот массаж, заставляя забыть совершенно обо всём, даже о том, где вообще находится та несчастная комната. Но его ноги помнили больше него самого, и он сам не понял, как он донёс и уложил Чую на кровать. Осаму осознал себя только тогда, когда уже нависал над возлюбленным, сжимая в руке упругое бедро и смотря в эти ясные голубые глаза, на глубине которых черти плясали фокстрот в костре. — Ты у меня такой красивый… — внезапно болезненно-нежно отзывается шатен, проводя носом по линии челюсти, оставляя там совершенно невинный поцелуй. — Твои глаза похожи на тёплый бескрайний океан, а волосы — на языки пламени, танцующие дерзкий танец, и я всегда теряюсь, гореть мне в огне или тонуть в бесконечной глубине… — поцелуи практически невесомо касались всего, до чего он только мог дотянуться от лба до шеи, окунаясь в этот приступ нежности с головой, утягивая с собой и Чую. Они оба любили такие приступы нежности друг у друга, когда грудь внезапно так сдавливала любовь, что не сказать о том, какая она безграничная, означало бы верную смерть. Страсть всегда может подождать, а вот подобные моменты они ценили и всегда были им рады. Что Накахара, что Дазай обожали подставляться под ласковые губы, целующие с таким трепетом, что и у второго начинало щемить сердце. И оба знали, какое же неземное удовольствие им доставляет слушать и говорить комплименты, до глупого милые, что шепчутся так сокровенно и только для того, кому они посвящаются. И сейчас рыжеволосый мог только млеть под этими до безумия нежными поцелуями, позволяя Осаму гладить себя везде, где тому только заблагорассудится. Признания, такие искренние и чистые, доходили до сознания как сквозь сладкую вату, и хотелось расплакаться от всех тех эмоций, что он сейчас испытывал. Счастье, нежность, любовь, смущение так смешались, что становилось так тяжело от того, что легко. Он заслужил всё это, они заслужили друг друга и все эти чувства, что испытывали оба, но… Как же трудно до сих пор давалось осознание этого. Как же тяжело даже спустя годы до сознания доходил тот факт, что вот они, вместе, живут на одной жилплощади, и общий быт не убил их отношения, а только укрепил. Как же это всё грело душу: можно было вот так просто лежать друг с другом, предаваясь приступу нежности, а не пряча его куда подальше до момента, пока они не останутся наедине там, где никто их не увидит, ни одна живая или мёртвая душа. Они нашли свой тихий уголок, островок, где только они вдвоём, их внеземная безграничная временами странная любовь друг к другу. Странная, но ни в коем случае не неправильная, как отчего-то считалось сознанием ранее. И эта внезапная лавина нежности могла бы сходить ещё очень долго, но они оба всё ещё были возбуждены, да и становилось уже прохладно от спадавшего жара. Нужно было срочно это исправлять и что-то с этим делать, а не продолжать это размусоливание. Сейчас и оно может подождать до следующего раза. — Осаму, — с придыханием слетает с губ, заставляя названного поднять глаза на Чую. — Я тоже безумно люблю тебя, яхонтовый мой, но… Хочу я тебя сейчас ничуть не меньше, и у меня уже начинает всё потихоньку отмерзать, — Дазай только неловко улыбается, кивая, и тянется к губам любовника, чтобы поцеловать тут же глубоко, сплетая языки, и заставить в одночасье потеряться. Такой резкий переход от нежных трепетных поцелуев к жарким и голодным действительно вынуждает Накахару растеряться, но тот быстро находится, хватаясь за шерсть вязаного кардигана на спине Осаму. Они целуются долго, ёрзают, трутся друг о друга, но даже не столько с целью возбудить друг друга, сколько разогнать кровь по всем местам, до каких они только могут докоснуться телами и руками друг друга. Дазаевские ладони так беспардонно сжимали и гладили его бока, грудь и плечи, растягивая несчастный свитер, пока накахарские хозяйничали у детектива под свитшотом, временами подразнивая царапками, и периодически сжимали в руках ягодицы Осаму, срывая с губ того постанывания и скулёж. Оба любовника играли грязно, от былой нежности не осталось и следа, будто её и не существовало вовсе, а воспоминания о ней стирались в пыль. Существовала только нынешняя страсть, пламенная и жаркая, такая, какая и нужна им, чтобы согреться. Не было ни в одном магазине подобного обогревателя или котацу, которые согрели бы лучше, чем любящие руки, заставляющие плавиться и сгорать до тла, чтобы снова возродиться, подобно фениксу, и проживать этот порочный круг снова и снова. Не существовало во всём мире ни одного такого напитка, который бы согрел изнутри саму душу, опаляя её со всех сторон. Дазай совершенно не знал, куда ему деться от этих совершенно бессовестных рук своего бесстыжего парня, так нагло лапающих его ягодицы и частенько заходящими на внутреннюю сторону бёдер. И ведь знал, этот паршивец знал лучше всех, какие эти места чувствительные, и всё равно продолжал дальше мять и сжимать, сжимать и мять, разводить и сводить обратно, мучить этой сладкой пыткой. Стало резко так жарко, что Осаму самому пришлось отстраниться от этих так сильно желанных губ, чтобы стянуть мешающие кардиган и свитшот с тёплыми штанами с помощью мафиози. — Знаешь, — тяжело выдыхается с губ, пока шатен тянет с себя свитшот, — утону я лучше… летом… А пока я выберу лучше сгореть в пламени… — Отличный выбор, — хмыкает Чуя, усаживаясь вместе с Дазаем на кровати, чтобы стянуть с того дурацкие штаны, которые сейчас не к месту. — Иди ко мне, — нетерпеливо зовёт Накахара, впопыхах, совсем неаккуратно и небрежно снимая и раскидывая свои вещи по всей спальне, отползая к подушкам. Но Осаму сидит на месте, а в его глазах черти играют в лимбо. — Дазай, ну блять… Не мучай… — Чу-уя, — тянет шатен практически издевательски, откидывая одеяло, чтобы забраться под него вместе со своей пассией, нависая над ней, прижимая тонкие запястья к кровати, заставляя рыжеволосого трепетать, как пойманную бабочку, и нежное электричество пройти вдоль позвоночника. — Ты украл моё какао? Украл… За такое преступление должно последовать наказание, — его голос такой низкий и глубокий, что под одеялом Чуе мгновенно становится жарко, и он с трудом выдыхает, забыв совершенно, как дышать, смотря в эти горящие похотью коньячные глаза, выражающие столько власти, что он невольно начинает кусать губы. — Ты же согласен? — Да… Я готов принять всё что угодно, — с придыханием шепчет Накахара, сжимая Дазая коленями. «…но лучше, конечно, пусть это будет твой член, » — проносится в голове, и мафиози краснеет сам от себя, продолжая доверчиво смотреть на своего судью и палача. И как же эго Осаму безумствует от довольствия, что ему подчиняется он. — Какой послушный мальчик, — хмыкает Осаму, прищуриваясь и упираясь коленом в чужой пах, надавливая, — но, мне кажется, всё ещё недостаточно… — оба запястья берутся в одну руку, вдавливаясь в подушку, а свободная ладонь детектива ведёт от шеи до кромки белья, посылая разряды этого нежного-нежного электричества идти дальше. — Ты же мёрз? Давай-ка ты сам поработаешь… А я буду наслаждаться твоим чудным внешним видом, согласен? — Чуя закусывает нижнюю губу, в нетерпении ёрзая. Так себе наказание, он не так уж не любит активничать, но делать всё… прям самому… Осаму конченый вуайерист, не иначе. Пока они меняются местами, Дазай не может удержаться, чтобы не помять своего покорного мальчика ещё немного. Однако он не зверствует, — он слишком его любит, — сжимает сильно, но не настолько, чтобы у того потом остались синяки от его пальцев и ладоней. И Чуя податливо выгибается в руках экс-мафиози, особенно когда они так нагло тянутся к бёдрам и паху, аккуратно сминая причинное место. От этих прелестных стонов у Осаму голова шла кругом, и он упустил момент, когда чересчур увлёкся, пустив в ход и губы, расцеловывая всего своего милого мальчика с головы до ног. Очнулся он только тогда, когда под яркий стон удовольствия тонкое тельце на нём крупно задрожало, а тонкие руки ухватились за его плечи. — Ох… Перестарался, — тихо отмечает Дазай, пока стягивает с возлюбленного испачканное бельё, выкидывая его куда-то за пределы их пододеяльного пространства. В знак извинения веснушчатые руки покрыли дорожками поцелуев, пока Накахара пришёл в себя и потянулся за поцелуем, но… — Нет-нет, — пальцы аккуратно коснулись его губ, и лазурные глаза посмотрели на любовника так жалобно и потерянно, что у того сердце облилось кровью. — Ты всё ещё наказан… — однако губы детектива касаются собственных пальцев на любимых губах, и это становится более-менее удовлетворяющей Чую заменой. — Как отработаешь исправительные работы, то будет тебе всё что только захочешь, а пока что… — Осаму немного замешкался, наощупь разыскивая тюбик лубриканта и резинки под подушками рукой, с трудом всё же выуживая всё это дело. — Я буду тобой любоваться, — от этой невинной улыбки Накахару бьёт грозой, слепленной из тех комочков тока, которыми его одарили ранее. Кое-как сквозь мог в ресницах он всё же берёт всё в руки, убирая пока что пачку презервативов в сторону, разворачиваясь на Дазае задом. Это смущает, будто в первый раз, и так стыдно касаться себя сзади и растягивать самостоятельно, не просто зная, что Осаму смотрит, а чувствуя его взгляд каждой клеточкой наэлектризованного тела. А Дазай ведь действительно откровенно наслаждается, наблюдая эту картину на две тысячи вольт. Ему доставляло откровенное удовольствие наблюдать, как это обычно упрямое и самовольное создание безропотно слушается его, хотя по сути не обязано. И от мысли, что Накахара сейчас хотел повиноваться ему, становилось ещё лучше. Однако вид этих очаровательный пальчиков, растягивающих податливые стенки, был слишком хорош, чтобы оставить их только видом, и он подтянул к себе тюбик, чтобы вылить немного на пальцы и немного помочь. — Ах, — резко сорвалось с искусанных губ, и мафиози невольно остановился, оборачиваясь назад. — Ос-саму… Что ты?.. — Я всё ещё любуюсь, продолжай, — дразнится детектив, разводя пальцы ножницами, и Исполнитель мог только гулко тяжело сглотнуть и кивнуть, продолжая работать пальцами активнее. Конечно же Осаму не мог просто лежать и наблюдать, он же будет больной и свихнётся без прикосновений к своему милому огненному мальчику. Да и как же он оставит его без помощи? Тот практически не соображает сейчас, как и он сам, собственно, но лучше собрать последние крохи их сознаний и поспособствовать, получив потом всё, нежели потерять оставшееся самообладание и не получить ничего. Под одеялом было душно, перед глазами искрился ток, но они продолжали лежать в этой духоте. Снаружи было всё ещё 5°C, и лучше было плавиться в этой похоти, нежели снова мёрзнуть. К тому же… Это было ещё и до безумия приятно. Разве можно было жаловаться? — Я… Чуя, блять, — Дазай поражённо выдыхает со стоном, когда в Чуе оказывается четвёртый палец, а на открывшейся головке члена, с которого стянули мешающую ткань белья, оказались пламенные губы. И он готов признать, что ему было ничуть не стыдно кончить в ту же секунду, когда горячий язык коснулся уздечки. Но в голове только звенящая милая пустота, смешанная с их горячим тяжёлым и громким дыханием. Пока он пытался прийти в себя, Накахара успел стянуть их к самой середине кровати, чтобы не дай Боже случайно натянувшееся одеяло не пустило к ним ледяной воздух. Мафиози тоже откровенно и по-своему наслаждался происходящим: как красиво выглядел доминирующий Осаму, как прекрасно выглядел потерянный от внезапного оргазма Дазай, как же восхитительно таяло его желание продолжать эту глупую игру в осуждённого и исполняющего приговор. Чуя заранее знал, что тот уже не отступится и продолжит ломать комедию, поэтому сам продолжил играть свою роль, аккуратно насадившись, с горем пополам нацепив ту несчастную резинку на так легко снова эрегированный член Осаму. Дазай уже сомневался в том, что он наказывал именно Чую, медленно набирающего темп. Вокруг был горячий воздух, но внутри Накахары было натуральное жерло, и ещё и голова совершенно не желала соображать после первого оргазма… Он потерялся в первые же секунды, реагируя на всё громче обычного, выстанывая имя любовника. Они перебивали друг друга стонами, потерявшись в этой духоте, но ни один не хотел прекращения. Хотелось продолжать, да и не хотелось Дазаю так уж находиться, когда тело двигалось за него само: руки по-хозяйски сжимали талию возлюбленного, а бёдра двигались навстречу чужим движениям. И нежное электричество искрило перед глазами яркими разрядами, а похоть лилась по проводам. Гроза надвигалась слишком быстро со своими молниями и грохотами грома, но это было столь желанной разрядкой. Пот лился градом и волосы налипали друг на друга, и чисто теоретически они могли бы замкнуться, и это нежное электричество могло бы убить их, но это всё ещё было только теоретически. Всё кончилось так же ярко, как и началось, и перед глазами сверкали молнии, а в голове разрывались грозовые перекаты. После осталось только пепелище, но как же было неистово хорошо… — Осаму… — еле выдыхает рыжеволосый, мелко дрожа в послеоргазменной судороге, переплетая с возлюбленным пальцы. И пусть ладони потные, пусть волосы липнут к взопревшей коже, пусть тут духовка, в которой нечем дышать. — Давай… попробуем ещё какой-нибудь… Способ согреться… — Да… Давай, — кое-как кивает шатен, совершенно не понимая, что ему предложил любовник, сам не понимающий своего предложения. Но никто не был против любых предложений, содержащих слово «согреться», что бы они там не значили.