Щекой об стекло, а точнее об закат. Алый.

      Чимин не из тех, кто бросает слова на ветер. Чимин из тех, кто делает, а потом платит слезами, соплями и кровью.        Подпирая лопаткой дверной косяк с красными маркерными пометками роста на нём, Чимин не бросал слова на ветер. Парни накурились; парням душно и свинцово тяжко. В квартирке пело радио. Песня такая, родная, знакомая впитывалась в душу, оставалась там надолго; та песня, называлась «California Dreamin'», пахло шкварками и копотью, форточка грохотала, собака тявкала. Всё как-то по-идиотскому, вывернуто наизнанку, пережарено в масле жировых прослоек свиньи на сковородке, давно потерявшей приличный вид. Отодвигая засаленные шторы, можно вырваться душой и взором на свободу, покидая липкий пол и пепел на диванах. Там закат алый. Холодеет с каждым днём увядающего лета. Пусть холодает, хотя бы пропадёт ощущение озноба и чрезмерной потливости, не покидающей последние жаркие недели.        Чимин прижимается лбом о стекло, смотрит в закат. Именно В. В самый корень того, что он из себя представляет. Тренирует зрение – фокусируется на окнах многоэтажек поодаль от двора, а потом на отпечатках пальцев, оставленных на стекле и обратно; мама говорила, что это полезно. В комнату зашёл ещё кто-то, кто, не важно, перекидываясь словами с лежачими, краем ухо можно выследить диалог:         — Чья хата?        — Чимина.        — Кого? Кто такой Чимин?               Интересно, однако, ибо Чимина знают все, кто когда-либо бывал в столь узких кругах и в то же время его не знает никто. Кто такой Чимин? От него несёт солодом и спичками, сбривает виски, носит палёные джорданы и ненавидит говорить о прошлых временах, ибо на то они и прошлые. Его не нужно искать, его надо ловить. Продаёт, но не употребляет. Посредник меж осязаемым и нет. Проводник-невидимка в мир безденежного, медленного убийства себя, как личности и всего, что внутри головной коробки.       Лоб холодеет от стекла, веки подрагивают. Спать охота, но сегодня никак. Сегодня дела. Его спины касается рука, он не поворачивается, ждёт бо́льшей инициативы или ленится как знать.        — Слушай, там мужик около входной трётся, тебя спрашивает.        — Тот, что меня не знает?        Чимин стекленеет взглядом, устремившись в зелень внизу, залипает, не может отвести глаз. У всех же такое бывает – несколько секунд аберрационного/отличного от нормы состояния, перезагрузка мозга. Полная утопия и мысли на повторе, всё зависает и падает, падает и зависает.        — Нет, тот, что тебя не знает, уже считает тебя своим братом. Конечно, за такую то цену, такую граммовку... Ты, прям, бог милосердия, хаха-а...        Чимин смаргивает состояние бессмысленного смотрения в даль и переключается на более осознанное любование потемневшим небом и розовой негой, что где-то внизу, размазана по небосводу.        — Бог сожаления. Так что за тип у двери?        — Какой-то. Ответ весьма пенистый и жидкий, как слюна, которую Чимин сплёвывает вниз к асфальту, по прямой два этажа. Неудовлетворённый ответом, идёт разведать обстановку навстречу тому, кто спрашивает, тому, кто подходит под определение «какой-то». Тем самым оказывается Ким Намджун, потрёпанный почему-то, видно, уставший, сонный. Докуривает одну и тянется за следующей, убитая жизнью пачка бонда блестит защитной плёнкой в руке. Он её сжимает, яростно; пылко, с хрустом суставов. Чимин смотрит снизу вверх, из-под век, требовательно и будто бы зло; Намджун под его взглядом сутулится, весь куда-то девается при своём 185 с лишним, складывается в неловкий гнутый дорожный знак на окраине чиминовых не добро сжатых скул, надутых губ, как у девочки. Стервозной девочки.       — Сказал же, не гулять тут.        — Я тебя хоть когда-то слушал?       Чимин невидимо теряется, прикрывает глаза и молчит. Сложно предположить, что предзнаменует его молчание. Когда-то является вестником поломанных костей, когда-то мирный знак спокойствия, когда-то просто сказать нечего. Намджун шумно курит; и затягивается и выдыхает как-то с придыханием, смотрит в даль, смотрит сквозь.       — Чего приходил то?       — Завтра в пять утра на нашем месте, ок?       — Не.        Намджун поворачивает голову в его сторону, смотрит какое-то время стыло так, устало, на профиль чужого лицо с лёгкой испариной, и кивает медленно, завершающе диалог.        — Значит договорились.        Руки в карманы, шагает вниз по лестнице, куда-то по своим делам. Чимин провожает его взглядом, а когда теряет из виду, смотрит на то место, где крайнюю секунду его ещё наблюдал.       Намджун никогда не слушал его и это правильно, ибо Чимин говорит, как правило, не так, как нужно. Именно, не так. У этого парня, будто мозг и язык не связаны, они ссорятся порой и из его рта летят не те мысли, что изначально были заготовлены. Намджун, наверное, единственный, кто это замечает и поэтому делает всё ровно наоборот. Он такой наблюдательный, чуткий и замечательный... Но правда в том, что мысли того, путаются лишь в одном случае – когда чуткий и замечательный появляется на горизонте.       Они познакомились совершенно дебильно. Чимин хотел его ограбить, Намджун не позволил этому случится.       — Хочешь поговорить об этом? – смеялся тот, — Тебе сколько? 15? Я не буду вызывать полицию, успокойся, не надо так смотреть, боже...        Да, ему было только пятнадцать. Ему было достаточно, чтобы отвечать за свои поступки, но он не ответил, показал доброму человеку, в лице Намджуна дикие глаза и прижался к входной, как волчонок, оказавшийся в тупике.        — Тогда, может, чаю? Не зря же ты влез в моё окно.        Руки немеют, удерживая ручку, выражение абсолютного ужаса.       — Открой дверь, я уйду.       — Ну как хош. Уважению к старшим нынче в школе не учат, так полагаю...        Пулей на лестничную площадку. Намджун смотрел вслед, а потом на место, где крайнюю секунду его ещё наблюдал. Судьба подкидывает цикличные сюжеты, оказывается.        Чимину уже давно не пятнадцать, а Намджун давно над ним не потешается. История знакомства - табу, мысли о будущем - грех, настоящее - сейчас. Живи так.       Радио издаёт предсмертные хрипы, а потом, как по волшебству, в момент удара лба о стекло, начинает петь. «California Dreamin'». Чимин не грезит о Калифорнии в обычный зимний день, но... Атмосфера ищет ценителя, а не находя, исчезает. Сколько раз ещё Чимину о рассвет за стеклом головой боится? Сейчас шесть, а под окном Намджун гуляет, хотя сказано ему, мать вашу было... Он вылезает в форточку, кивает в такт песне, тот не понимает, разводит руками, недовольствует во всю. Чимин чуть улыбается уголками, возвращается за стекло, потешается. В окно летит тапочек и хохот рвется наружу, не-е-е, Пак Чимин слов на ветер не бросает, сказал, что не выйдет, значит не выйдет.        Он не знает, почему Намджуну он так нужен. Он злит его, выводит, разочаровывает и в моменты ярости налетает с кулаками. Он Намджуна ненавидит за то, что тот снисходителен и не серьёзен по отношению к нему как родитель. Именно как родитель. Ненавидит за фальшивые улыбки, за то, что не слушает никогда, за его навязчивость. Чимин его любит за всё, что не является тем, за что ненавидит. Любит так зыбко и колко, что часто об этом забыть хочет, чтобы спать спокойно, чтобы не топтать круги по квартире днями и не испытывать тревоги. Ненавидеть его легче, чем любить, так что он старается. Чимин кропотливый парень, если что затеял, выполнит.        Утро, день, как правило, летят, бешеными птицами, куда-то, зачем-то, не поймать. Что касается вечеров и ночей, тут уже совсем другой разговор. Они, к большому сожалению, передвигается будто с поломанными конечностями. Вечером тошно, тревожно, колко в груди, по пятому разу на часы просмотрено и одни и те же мысли в голове прикручивать. Ночью ворочаешься, меняешь подушку с тёплой стороны на холодную, выходишь к окну, зябнешь и хочется сдохнуть. Вот такие июли нынче на горизонте. Идиотские.       Чимин прогоняет Намджуна, но ждёт его каждую минуту своего существования. Намджун, вполне логично, не понимает, как поступать. Ему никто не подскажет.        Какой-то ночью, когда было теплее, чем обычно и комары херачили только так, Чимин изъявил желание согласиться на выгул. Сердце пропускало удары и наверное, правильно, что редко он с Намджуном время проводит, всё, же, шутки с главным органом человеческим плохи. От Джуна пахнет типичным мужским одеколоном, чистотой такой, исключительной. Он вызывает мурашки, желание подвергнуться под бок и врезать, чтобы подобных желаний больше не возникало.        — Пошли на детскую площадку? Будем сидеть в местечке под горкой, держаться за руки и целоваться.        Чимин его за такие высказывания толкает в грудь, сильно, по серьёзке. Харкает под ноги, петушится весь, отмахивается, но идёт. Идёт держатся за руки и целоваться.        — Нас никто не увидит, обещаю. Ты же этого так боишься, просто пиздец как. Намджун издевается. Чимин мирится, чего уж, правду же говорит.        — Не по-пацански, да Чимин? – проговаривает в губы, с упрёком, а потом целует, прикусывая нижнюю, нежно так, аккуратно. Красиво.       Чимин дрожит под его касаниями, прямо весь наизнанку чуть ли не выворачивается, трогает его руки, лежащие на собственных бёдрах. Над головой не небо - проржавевшая крыша детской горки; звёзд, соответственно, не видно. Не видно сопротивления со стороны Чимина, который весь из себя ровный пацан, только чёрные майки, серые спортивные штаны и не задерживай на нём взгляд слишком долго, а то пожалеешь. Намджун его таким любит, ибо чувствует, что будто покоряет Эверест. На самом деле, нет. Просто любит, хуй знает почему. Запал в душу этот напряжённый взгляд в сторону из под низко опущенных устало век. Смотрит так, обычно, то на него, то в сторону, то на него. Эти скрещенные на груди руки, крепкое телосложение, нравятся мужчине, что поделать. Красивый он. Пальцы на щеках, а Намджун вскоре, дабы очнуться от подступающего возбуждения, обнимает крепко так, как в последний раз. Чимин на объятия не отвечает, немножко теряется. Он будто теряет себя, когда всё так. Бесповоротно и моментально.        За окном рассвет. Красивый, такой, оранжевый. В квартире душно, накурено и пахнет чужим потом. Чимин переступает через спящего на полу кента, забирает у него изо рта дымящуюся сигарету, затягивается, облокотившись на излюбленный, с облупившейся белой краской, подоконник. Птицы орут. Порой кажется, что хуже быть уже не может. Сейчас именно тот случай. Когда думаешь о Намджуне, становится страшно и тревожно. Будто он уезжает навсегда именно сегодня, именно в этот час. Изменить как-то направления мыслей не выходит, как бы не старался и становится ещё более грустно. Всегда ли по утрам так хочется завязать петлю на шее или только сегодня? Намджун уже неделю не появляется, а сегодня вот ночью позвонил, сказал, мол выходи на лестницу, нужно вопросики порешать. Вот, ждёт, когда за окном увидит к его дому приближающегося, внизу живота от волнения, как в первый раз крутит, бросает в пот. Идиотское чувство, которого он никого не любил.        Намджун появляется незаметно, вдруг просто, ненавязчиво, выплывает из-за деревьев, что начинают потихоньку отбрасывать свои тени. Чимин прижимается щекой к стеклу. Нужно спускаться уже сейчас; не хочется, чтобы кто-то из парней был свидетелем того, что он весь на взводе, с бегающими глазами, потными ладошками ускользает за дверь к «какому-то». Неправильно как-то. Не по-пацански. Он выходит заранее, выслеживает Намджуна глядя вниз лестничных пролетов, слышит шаги, чеканные и громкие, как у солдатика. Вот и он, опять растрёпанный, опять с отёкшим лицом после сна, снова какой-то несуразный. Такой, каким должен быть. Протягивает руку, жмёт, поправляет чёлку, борется со сном.       — Чего хотел? Давай быстро, – снова взгляд этот, снизу вверх, недовольство и требовательность; страх перед тем, что Намджун может выкинуть какой-нибудь фокус, и волнение перед ним.        — Хочу сказать, что мне это надоело. Ты прячешься, как школьник с сигаретой за школой. Ты боишься их мнения, того, что они скажут. И боишься своего мнения, своих желаний и мыслей. Это смешно. Мне неинтересно играть в это.        С каждым словом у Чимина тяжелеет взгляд, тело в мурашках, мышцы свинцовые.       — Сам знаешь, что это не так, я не боюсь.       — Не-е, ты очень боишься. Настолько сильно трясёшься перед своими драгоценными кентами, что соглашаешься на встречи лишь ночью или рано утром, бесишься, когда я появляюсь около твоего дома в светлое время суток... Это так по-идиотски, Пак Чимин. Так по-детски. Ты что же, застрял в 15-летнем возрасте? В том дне, когда...        Удар приходится по челюсти. Намджун сплёвывает зуб с кровавой слюной, сжимает челюсти, смотрит так, что хочется сбежать. Смотрит так, что хочется убиться об стену головой. Стыдно.        — ...Дне, когда ты решил, что имеешь право брать чужое. Никогда не перебивай меня, Чимин.        — В пизду тебя, я всё изменю, но только тогда, когда посчитаю нужным, – чертыхается, бьёт ещё раз, и ещё, но Намджун перехватывает запястье, с силой убирает от себя его руку, готовую к удару. Чимин перекладывает предназначенный в мыслях для Намджуна пинок на почтовый ящик, сбивает его к хуям.        — Короче, меня заебало. Я ливаю. Не бросай слов на ветер. Не говори того, чего в итоге не сделаешь.        Чимин на него смотрит осиротелыми глазами, бешеными, как в тот день, держась за алюминиевую ручку, закрытой двери, когда пытался сбежать. Намджун коротко кивает в подтверждение своим умозаключениям и уходит. Просто и без слов. Ливает. Чимин ещё что-то ему вслед кричит, ругает, вырывает оставшиеся почтовые ящики вместе с шурупами из стены, бесится жутко. Из-за двери показывается сальная башка.       — Кто приходил то?        — Какой-то, – на выдохе.        Когда смотришь в окно с надеждой увидеть там что-то конкретное, есть смысл смотреть в него. У Чимина выходит ровно наоборот. Он видит всё, кроме желаемого и смысла в этом ноль. Скверная такая пора настала. Начало августа; душно по утрам и зябко ближе к ночи. Намджуна давненько уже не видно; исчез как по щелчку пальцев. Чимин его ненавидит за бессонницу и рассеянность. Восхищается верностью своим принципам и выполнению обещаний и ненавидит. Он не знает даже, чего бы хотелось больше – обнять его сейчас или побить, ибо вроде и скучается как-то, само по себе, а злоба ещё шипит в кулаках, как свиной жир на сковородке.       Сегодня льёт с неба. Чимин не из тех, кто бросает слова на ветер. Чимин из тех, кто делает, а потом платит слезами, соплями и кровью. Он умывается от неё дождевой водой, запрокинув голову вверх. Он почти молится, но кому, неизвестно. Он матерится, жмурясь в небо, сомнительные молитвы получаются, но это ничего... Это ничего. Синяки и ссадины, нос в другую сторону смотрит, глаз заплыл. Встречай, меня, Намджун красивого такого, за то честного, признавшегося в грехах своих всем, кто в последствии устроил суд надо мной и моей любовью к тебе!        Доказательства на лицо. Намджун его принимает с распростёртыми. Затаскивает в квартиру, выхватив из объятий холода. В комнате лишь очертания видимого и чёрные дыры невидимого. Скучал.       — Выпьешь со мной?       — Я сдержал слово. Видишь?       — Вижу.       — Где моя награда?        Намджун над ним смеётся, гладит по голове, нежно, по-отцовски. Именно так, смущающее, да, а что поделать, мы все в этом котле варимся, никогда ничего по-нормальному быть не может. Чимин от прикосновений уходит, отмахивается, мол, че ты, не надо. Награду, всё же, получил, как и хотелось.        Закидывая ноги за спину, выстанывал солода душок из горла, впивался коротенькими ногтями в шею того, кто не целует, терзает кожу на груди. Взгляд в темноту, что повсюду; закрывая глаза и открывая их, ты видишь одно - истинную пропасть в ад. Толчки грубые, пот с чёлки того, кто сверху, так усердно старается, капает на лицо, того, что снизу, извивается и задыхается в агонии своего личного катарсиса. Коленки дрожат, движения бёдрами набирают темп; глубже, чаще: как отбойный молоток. Боль раскатами грома по телу вверх и вниз. Намджун трогает его локти, прижимается всем телом к спине, наваливается. Чимин под ним стонет, как пьяная девочка, утыкается лбом в обивку матраца. Он забывает обо всём; он не помнит, что у него самого, есть член, что опадает потихоньку, то снова принимает твёрдую форму, в момент касания. Забывает зачем и как он здесь. Намджун поможет ему вспомнить. Ногти у кадыка, кашель, паника, пальцы зарываются в волосы на чёлке, тянет назад так яро, так резко, что приходится опираясь на ладони, выгнуться на встречу. Навстречу объятиям? Отнюдь. В глазах чернеет и страшно знать, что в абсолютной слепоте, есть ещё более дикая, более первобытная тьма.       — Мне было грустно, когда мы познакомились, но я не помню почему, – Намджун закуривает, облокотившись голой спиной о ледяную батарею. Плёнка на пачке светится от лунных лучей из окна, интересно так, сразу и не поймёшь, что за штука-дрюка.       Чимин лежит на животе, бёдра в сперме, глаза бегают, губы кровоточат, ещё не успели зажить от драки, а уже пострадали в порыве страсти. По-идиотски как-то.        — Потому что с того дня у тебя всё наперекосяк стало.        — Да не сказал бы. Чимин кривится, смотрит с хитринкой.        — Хочешь сказать, рад, что влюбился в меня?        Намджун выдерживает паузу, добивается нервных подёргиваний ногой со стороны того, а уже потом только соглашается, мол, круто, что всё именно так.        Чимин лёжа, всё так же снизу вверх глядит на сидящего, молча курящего. Всё так же из под устало опущенных век. Всё так же стыло и с призрением. Намджун его жестом к себе позвал, тот помедлил, но всё же, на коленях, к нему приблизился. Пальцы в мокрых от пота волосах, на щеках, на губах.       — Ты красивый.        — А ты грустный.        В очертаниях комнаты, резких линиях мебели, освещаемой голубыми лучами, Чимин прятал взгляд от Намджуна, ибо тот, будто всё всегда больше него знает, всё понимает, а он не хочет, чтобы Ким Намджуну всё тут как день ясно было. Ему не ясно, вот и тому не должно быть. Они теряются в темноте, находят друг друга, цепляются за эти надежды, упускают их и обнимают друг друга до рассвета алого, на который из окна смотреть иногда интересно.       Бестактная пьеса бреда, происходит каждый раз, когда они вместе, ибо Чимин слишком стесняется его любить, но так охотно готов ненавидеть. Ибо Намджун так дико привык его обожать, что не осталось сил на то, чтобы ненавидеть.