Блаженны нищие духом

Хруст. Именно этот звук разносился по комнате последние полчаса. Низкий силуэт то и дело мелькал в полумраке, неестественно передëргиваясь. Ведь в ушах до сих пор звенели такие чужие от такого родного человека слова: «Я думала, мы вместе боремся!» Силуэт был похож на изодранную кошку. Ведь, как и кошка, подстраивался подо всё. Хрусты усилились. — Я боролась! — резко смахнув спутанные пряди, девушка швырнула хрустящую подушку и с ненавистью оглядела дверь, которой сестра так сильно хлопнула и теперь, небось, в очередной раз плакала в коридоре, — Слышишь?! Мы всё ещё вместе! И боремся тоже вместе! В уши сразу же просочился глухой грохот, напополам с руганью из соседней комнаты и пронзительным дребезжанием стекла. Черт. Подушка попала в лампу, а соседу опять всё не то. Перед глазами мгновенно сгустилась тьма. Только туманный свет фонаря бесформенным пятном расползся по грязному стеклу, бросая бледное отражение на бардак комуналки. «1...» С губ сорвался стон злости. «2...» Девушка обернулась. На золотистом ковре смутно мерцала россыпь осколков, оставшихся от небольшой лампы. Сосчитала до десяти. И позволила проскользнуть мысли: «Спокойно, доверяй уму, не загрязняй душу. Beati pauperes spiriti. Блаженны нищие духом. Просто возьми ночник, и всë будет хорошо» взгляд блуждал по двери. «Эти молитвы и очередное избиение уже превращаются в привычку... Но... Но мне больно! Мне больно, и это превращается в ловушку! — Ванесса рыдала» Рядом лежала коробка, служившая импровизированной тумбой. Аккуратно переступив через стекло, девушка опустилась на корточки возле нее, достав из недр простенький ночник. На полусогнутых ногах прошла к одной единственной розетке. — Я говорила, что он тебе не пара, раз избивает, — сверкнул ток, пару секунд померцал и, все же, в потëмок вклинился тусклый свет. Хозяйка комуналки приулыбнулась маленькой лампочке, как только та обвила сухое лицо слабыми лучами и осторожно протянула к ней ладонь. Подушечки пальцев с погрызанными ногтями мягко коснулись гладкой пластмассы и плавно по ней заскользили, издавая едва уловимый скрежет. Взгляд начал стремительно рассредотачиваться, и девушка даже не обратила внимания, когда тонкая кисть сползла с ночника на шершавую стену. Не обратила, но в яркой мере ощутила нахлынувшее отвращение, когда маленькие узкие пальцы запутались во влажной плесени. Резко отдëрнув руку, она тут же распрямилась и растерла холодную ладонь о черную футболку без принтов. «Beati pauperes spiriti. Просто поспи, во сне нет никаких проблем» снова успокоила себя, хоть и с трудом. А затем поспешила в противоположную часть комнаты. Рваное постельное бельë заманчиво светлело в полумраке. Но неожиданно слух прорезал мерзкий писк, а лицо искривилось при виде суетливой возни, которую испуганные крысы устроили на еë прогнувшейся раскладушке. Поджав губы и снова досчитав до десяти, девушка перегнулась через знакомую коробку и достала старую подушку. Хорошенько отряхнув от бренчяших осколков, она кинула ее в нескольких шагах от ночника и улеглась на пыльную ткань спиной. Запрокинула голову на стену. А затем, успокоившись, застыла, будто чей-то безжизненный снимок, прикрыв большие тëмно-синие глаза. А в комнате осталась разлита только густая тишь, переплетëнная со мраком в поросших плесенью углах и тусклым светом маленькой лампочки. А под толстой синтетической тканью ритмично вздымалась и опускалась небольшая грудь, делая искрасна-черноволосую живой для остального мира. Дыхание еле слышно слетало с приоткрых губ, вплетаясь в стойкое безмолвие, заполнившее комнату наравне с сумраком. Однако слабым, еле ощутимым, как зовущий голос маленькой неизвестной жизни, в этой мгле брезжил свет дешëвого ночника. С этой жизнью и этим светом можно сравнить и еë существование. Блëклое и однотонное, подстать выцветшим обоям этих давящих стен, покрытых гнилью прожитых в пустую годов. Но она опиралась на нее головой. Хотя рукам и было противно. Только родная сестра разбавляла это существование всю их жизнь. И из этой гнили, из объявшей еë мохнатой тьмы и из этого мерклого сияния теперь вытекала оглушающая тишина. Как ночь пару часов назад из-за горизонта. Вместе с этой ссорой. А звëздами в этой ночи проносились однообразные мысли. Столь же далëкие и неинтересные, они несли воспоминания о последних днях. Деньги на книги и вейпы кончились, хоть она и полностью продала первые... «Вот увидишь, мы найдём там счастье! Как во всех книгах!» ...последняя еда была съедена ещё вчера, а горло пересохло от жажды. Завтра надо будет отдать последние деньги за комнату, иначе ко всем бедам добавиться ещё и отсутствие дома. А без него этом районе ожидает только… Смерть. Мучительная и ужасная. Такую только властям пожелаешь. Впрочем, без денег ждëт тоже самое. На работе дают совсем мало. Она старалась отпускать малоприятные мысли в эту тишину, пропуская через себя беззвучие, словно любимую музыку. И неожиданным фальшивым аккордом в этой композиции вдруг стало протяжное урчание из живота и странные горячие импульсы, разлившиеся по костям и горлу. Она задрожала. «Наркотики?! Что с тобой стало, Элла!» «Ломка. Терпи, сама виновата» лихорадочно поëрзав на жëстком ковре, Элла запустила в него замаранные пальцы и принялась отрывать пыльные катушки, делающие его похожим на старый свитер. А ведь бабушка так любила вязать свитера… ...И внучка с такой радостью отрывала катушки… Сейчас воспоминания о деревне приносили лишь боль. «И на кой черт мы сюда переехали! Жили бы в доме бабушки, но не-е-ет! — Ванесса облизнулась, прежде чем сказать, — Это ведь была твоя идея...» В комнате снова раздался писк и по полу зацокали множественные лапки. «Beati pauperes spiriti» в который раз напомнила себе Элла, съежившись. Крысы продолжали носиться, под головой смердила плесень, тело тряслось под действием ломки, а пальцы, доставляя только больше боли, бередили старые воспоминания о бабушке, разрывая режущийся ковëр. Beati puperes spiriti. — Чëрт! — Элла с размаху ударила по ковру, отчего крысы разом хлынули с кровати, — Достало! Господи, за что мне это?! За то, что я деревенщина, доверившаяся книгам?! Не могу я больше, Господи! Прости, если сможешь, но моя душа не чувствует никаких благ! Только разочарование… Я не могу успокоиться, мне тошно! И мой ум и бессмертие ничего не дают! Какой от них, блять, толк?! — высказав это в пустоту, она на ватных ногах отползла от стены… — Заткнись, сука ебанная!!! …А затем дрожащей рукой подняла с ковра осколок. В нëм смутно отпечатался свет ночника. А размером он был как раз с ладонь. Сжав до крови нижнюю часть осколка, она поднесла его к предплечью… На стеклянных гранях играла тень, вены ясно посматривались сквозь тонкую, как папирус, кожу, излучая странное спокойствие. Элла смотрела на них, словно на труп чужого человека — равнодушно, без страха. В этаком трансе с лëгким привкусом волнения. Или предвкушения… А затем перешла свою точку невозврата, перепачкав тонкий ковер. — Хм… А это не так уж и больно... Говорят, что всё возвращается к началу. Рождение идëт к смерти, а та к новому рождению, если верить Библии. Когда суицидница родилась, то еë случайно уронили, и малышка оцарапалась о разбитую бутылочку, которую не смогла удержать в крошечных детских ручках. Ей тогда еле удалось выжить. Элла рассмеялась и прорезала в точности по многолетнему шраму новую борозду. Раздался лязг кости. Эта рана далась больнее, но кровь всë омоет. Она итак в самом низу и об этот же низ и царапается. Только на этот раз она не собирается выживать. Элла сделала ещё надрез, на этот раз длинной с карандаш. И ещё и ещё… И пока сердце пульсировало в ранах, выливая поблëскивающую жидкость, Элла похвалила себя за это решение. Нос защекотал сладкий металлический запах. Вот она, смерть. Странно, что жертва сама приближает еë, да ещё и с таким остервенением. Но как же чертовски приятно, что эта жизнь сейчас закончится. Еë душа выдохлась. Сил сдерживать своë отвращение к жизни не осталось. И смерть уже не пугает. Какая разница, в каком аду жить? В следующем, если он существует, хоть подавлять себя не придëтся. Терять то всë равно уже нечего, а такую горячую и липкую кровь столь приятно ощущать во рту и на предплечье… И видеть еë на грязном осколке давно погасшей лампы… Элла отвела потускневший взгляд, и вдруг… Руки показались такими беззащитными, как никогда. Выдохнув, она закрыла глаза и провела языком по ране, задев кожу зубами. Через секунду на нëбе начал стремительно засыхать солоноватый привкус, и по комнате прокатился ещё один смешок. Подбородок, точно душу, потянуло вверх, а глаза закрылись. Элла сжала кулак и снова ударила себя по руке, чувствуя, как податливо рвутся вены под обагрëнным стеклом. И по всему телу разлилось ощущение…

Б-О-Л-И

Той самой боли, которая вытесняет всё, оставляя лишь желание… Жить..? Внутри болезненно бухнуло. Грудь как будто заполнила куча стеклянных осколков. А желание никуда не делось… Только нарастало вместе с навязчивой пульсацией. Элла заставила себя встать на ноги. Мозги оказались в невесомости, а в глазах на миг потемнело. И пока с изрезанного предплечья безостановочной рекой текла кровь, а пространство покачивалось из стороны в сторону, она сделала несколько неуклюжих шагов прямо… К небольшому пыльному окну, слившемуся с покрытой мороком стеной. И тишину комнаты, будто трещина стекло, прорезал скрежет шпингалета. Элла тяжело перегнулась. В рëбра больно вонзился осколок, но она не стала убирать оттуда свой дешëвый билет в один конец. Дымчатые потоки тут же набросились на исхудалые щëки, захлестали прядями по зрачкам, путая волосы в густых ресницах. В носу почти сразу смешались никотиновый перегар, мощный запах мокрого асфальта, смрад канализации. Элла прищурила глаза, старательно бегая ими по округе, пока голову и нетронутую шею остужал ветер. И вместе с его свистом слух начал до предела заполняться нарастающим рокотом моторов, пыхтением фабрик, слëзными мольбами о помощи и чьими-то тяжëлыми, прокуренными голосами, прошитыми трëхэтажным, как высота, откуда она на всë это глядела, матом. Элла скривилась, больше не останавливая себя в гневе и осуждении. Всë равно она сейчас умрëт. В животе постоянно урчало и пузырилось, но спустя несколько минут она продолжала слышать только ритмичное шипение в ушах, похожее на безмятежный шум моря, уловимый в ракушке. Это стучало сердце, разгоняя горячую кровь по перерезанным венам. А ведь и в раковине слышится не плеск моря, а безостановочный ход собственной крови. Хотя… Чем кровь не море? В человеке еë точно хватит на небольшое озерцо. Озерцо надежды… Прудик эмоций, мыслей и решений… А ведь всё это несëтся по крови адреналином, серотонином и эндорфином прямиком в миллионы дендритов. А те, в свою очередь, присоединяет дентритический щипик к аксону, создавая мысли, и уже они рождают решения, посылая в рецепторы нейромедиаторы. Всё это в крови, нервах, голове… Всё это в ней. Она — и есть то море, что наполняет хрипящими шорохами всю глубину тишины, окутавшей еë убогие хоромы со ставшей домом для крыс раскладушкой и картонной упаковкой вместо нормальной тумбочки. Не душа, не Бог, не счастье, а она сама. Это же так очевидно… Реагировать на нищую жизнь омерзением это нормально. Не любить непригодную среду обитания и искать пригодную это нормально. Это и есть "счастье". В этом и есть смысл жизни, остальное люди придумали сами. Мы сами доводим себя до самоубийства и сами же осуждаем. И учим, что так делать плохо, но и не нужно стремиться к богатству… Из пересохшего горла вырвался ещё один безумный смешок. А ещё называем себя великими мыслителями! Пхахаха! Наш разум не идеален, он воспалëн от прогресса и религиозного бреда! И мы только убиваем себя своей философией! Нет зверя человека несчастней! Нет зверя человека глупе-е-ей!!! Ахахаха. И она даже поверила в это открытие. Как говорится, в простоте сила. Нет, ну а что? Звучит ведь неплохо… Потому что… Потому что чем сильнее сгущается тьма, тем ярче в ней разгорается огонь. И раз уж всё возвращается к началу, то пора бы ей вспомнить, как те книги описывали денежные аферы. А потом уехать на полученные деньги в глухую деревню! И там, среди смрада предприятий, в тени изрисованных домов и возле полупустых парковок стояли неровно спиленные берëзы. То, что Элла с такой внимательностью выискивала. То, что так утруждало еë тело, привыкшее к природе посëлков. Отныне эти берёзы станут маяком для её будущего. Она найдет живые берёзы. Птиц не было слышно. Удушливый сквозняк растëкся по ободранной стене и испачканному ковру, потопил в себе покрытые мусором и кровью ступни и распустил по щиколоткам мурашки. И именно он в следующюю секунду начал судорожно затягиваться коротким, но глубоким вдохом. Лëгкие обожгло едким запахом, а в горле запершило от гари, летающей по ветру. Между рëбер снова кольнуло, и на этот раз несуицидница вытащила оттуда окровавленный осколок. И в необъятное ночное небо, затянутое соломенными клубами промышленного дыма и полнившееся волнами пропахнущих городской грязью ветров, поднялся истошный вопль, усиленный эхом, в котором сплелись истерика и некое облегчение: — Я, мать вашу, всё изменю!!! — еë голос, такой же прокуренный, как и у остальных, надрывали хрипы, разрывая голосовые связки. А из груди в ор вырывалась вся боль, накопленная годами подобного существования, и освобождалось место для решимости, которая словно вода плевалась и кипела на огне перенесëнных страданий. И этот крик поднялся далеко ввысь, на крышу того же дома, коснувшись маленьких алых ушей Ванессы за секунду до того, как та решилась на роковой шаг в бездну. Эхо растворило крик практически в шëпот, больше похожий на собственную мысль, плавно обволакивающую голову… — Я, мать вашу, всё изменю? — проблеяла она, дрожа, и подняла загнанный взгляд к небесам, сжав между пальцами облезлый крестик, — Но что я могу? Разве у меня получится драться? Разве я создана для любви? Там, среди серости ядовитых облаков и миражей ночной мглы вдруг появилась рваная прорезь, на секунду открывшая одну единственную звезду. Та будто подмигнула Ванессе, и оная, до боли сжав крошечный крест, второй рукой отпустила рваную мутно-белую манжету открытой блузки и потëрлась ободранной ладонью о синие обтягивающие джинсы с оторванными стразами. И неожиданно чернову́ю ночь прорезал звонкий свист, доносящийся с шаткого виадука, и крыша под ногами начала вибрировать в такт. Сознание постепенно заполнил грохот колëс и пробирающий металлический скрежет. Редко здесь такое услышишь. Казалось, что поезд всë больше разваливается во время движения, но чем ближе он подбирался, тем целостнее и увереннее доносилось пыхтение. Ещё раз просвистел диковинный для этих мест сигнал, заставив Ванессу подпрыгнуть, пока где-то между растаянными во тьме трубами начал стремительно проноситься разрывающий мрак силуэт, размытый яркими огнями, чем-то даже похожими на звезды. Далëкие слова, произнесенные неощутимым спасителем, сами полезли на язык. Это знак! И если ей удастся перекричать поезд, то значит, Бог поможет ей изменить жизнь! — Я, мать вашу, всё изменю, — увереннее повторила Ванесса, но надтреснутый голос заглушил шум, разлившийся от рельс, и ветер, будто пытаясь поддержать, смахнул засаленные пряди с лица, — Я, мать вашу, всё изменю! — громче повторила Ванесса, но громыхание поезда всё сильнее расщепляло жалостливый голос, словно желая посеять в юной душе сомнения. — Я, мать вашу, всё изменю! — борясь за эту мысль, словно за собственное дыхание, бывшая суицидница наравне с поездом набирала всë больше громкости и убеждëнности: — Я. Мать вашу. Всё. Изменю!!! — чеканя сокровенные слова, словно кузнец золотую монету, продолжала повторять она и резко сорвалась на истошный крик, отпустив из синих глаз очередные слëзы, крепко уперев бледные кисти в худые бëдра и слегка согнувшись: — Я, мать вашу, всё изменю!!! —воскликнув это, она сжала кулаки так, что в пальцах аж запульсировали удары собственного сердца, и в ладонях навсегда остались глубокие шрамы в виде волн, которые сейчас бушевали в отчаявшейся душе… А отчаяние рождает безумие. Безумие способно стать силой, а та дарит смелость. Смелость же позволяет понять, что каждый выпущенный крик способен действительно что-то изменить. Сломать и собрать заново что-то внутри. И чем сильнее страдания, тем громче этот крик. Еë голос дрожал от напряжения, а тело норовило вот-вот слететь с края трясущейся крыши, но вместо этого оттуда слетели эти заветные слова, подхваченные тревожным ветром и победившие в громкости гомон рассекающего ночь поезда. А сама она, размазав слëзы по избитым скулам, сорвалась в обратную сторону, готовая ломать любые преграды, которые рискнут встать на пути....

И в этот момент и без того шаткий дом с грохотом, подобным тысячи поездам, обрушился. Весь дом рухнул, погребя под себя множество жизней. Его взорвали. Просто у каких-то жителей этого дома была своя война. Только среди пыли и обломков застыли два правильных решения, две сильные мысли. Одни принадлежали той, которая успела найти свой родной дом... А вторые той, кто несмотря ни на что поверил в себя. Всё было погребено, кроме мыслей и решений. Это и есть след. Это и есть то, что останется после жизни. Поэтому стоит выбирать только самые простые и верные. Они не обманут.

«Блаженны нищие духом… Ибо таковых есть Царствие Небесное»