Во имя Создателя

Дилюк никогда не думал, что в исповедальне, где находят свое искупление самые темные и отвратительные грехи, может быть так светло. Яркие лучи солнца густо светили сквозь резное окошко, разливаясь по узкому пространству. Терпко пахло деревом и смолой, перебивая запах старой пыли, которую давно никто не убирал. Апрель догорал, оставляя за собой духоту, которая лишь усугублась свечами, зажжеными в каждом углу, да еще и непременно по четыре штуки в каждом из мест. Чистое литургическое облачение неприятно сковывало движения — ткань была достаточно плотной, чтобы врезаться в шею и натирать непривыкшую к таким одеждам кожу. То есть как не привыкшую, ношение облачения стало привычкой, но вот тело готово поспорить, насколько приятно ощущать настолько плотные тиски каждый день. Дилюк аккуратно выстукивал какую-то праздничную мелодию по плохо отшлифованному деревянному подоконничку, в ожидании опоздавших на исповедь прихожан. Он только недавно был допущен к этому занятию, но уже спустя несколько месяцев понятие, что ни один из грехов обычного горожанина не оскорбляет Создателя, активно проповедовало мысль перестать вникать в откровения пришедших. Размеренные шаги послышались за тонкой стенкой исповедальни — звук поднимался к своду и разлетался по большому и пустому помещению; месса закончилась три четверти часа назад, было тихо. Не то чтобы молодой священнослужитель не привык к резким звукам, но реакция имела на это свое мнение. Духовник дрогнул, когда гулкий звук раздался прямо возле него, отскакивая от деревянной ступеньки. Что-то подсказывало, что от такого уверенного шага, помост жалобно хрустнул. — Добрый день, — голос абсолютно точно принадлежал юноше едва ли старше самого Дилюка. Благо самоуверенность и здравая холодность были одними из благодетелей молодого служителя церкви. Тем не менее, исповедовать молодого человека, который одной ногой все еще вязнет в отрочестве, не приносило ему ни капли радости. — Здравствуй, — он сжал тяжелую библию, лежавшую у него на коленях, чувствуя, как ладони начинают потеть. Исповедовать глупую молочницу, которая уверена, что ее муж умер из-за того, что накануне та не протерла пыль, дело совершенно нетребующее выдержки и терпения, выслушивать же грехи ровесника, который почти точно, уверен в своей особенности и избранности, как все новоявленные юноши при дворе, куда сложнее. Почему они молчат? Что нужно сказать? Он забыл. Или просто не вспоминал, ибо привык, что обычно люди сами начинают молить Создателя о прощении. — Я не хотел приходить. Меня заставили, — незнакомец вздохнул, прижимаясь головой к стенке. Дилюк усмехнулся против своей воли — забавно; зато честно. Кроме того, честно еще и то, что со своими ухмылочками он черта с два похож на святошу. — Тогда зачем ты здесь? Он услышал раздраженный вздох, кажется, даже представил, как тот закатил глаза, проклиная минуту, когда переступил порог собора. Как самонадеянно. Мальчишка думает, что самый праведный в этом мире или того хуже, винит церковь во всех проблемах. Одно хлеще другого, однако Дилюк способен принять любой исход. — Вы же знаете традиции, отец Дилюк. Завтра день Мондштадта; накануне каждый горожанин, а также и рыцарь, и офицер, и дальше по списку, должен оставить свои грехи за спиной. Он так просто назвал его по имени, будто это и вовсе ничего не стоило. Будто Дилюк никакой не священнослужитель, а его старый друг, будто встречает его не первый раз в жизни, будто пришел сюда по собственной воле. Но все было ровно наоборот, и незнакомец был уверен в том, что религия лишь одно из предписаний. Ага как же, присяга королю кричит о верности в первую очередь Создателю, который и венчал монарха на престол. Новоявленный рыцарь при особе обязан являться на службу каждое воскресенье, во время праздничной недели — через день. Чем же думал этот юноша, когда вступал в ряды королевской охраны? Явно не головой, вероятно, амбициями и преданостью стране. Глупо. Дилюк сдержал порыв приложить ладонь к губам, дабы скрыть ненужную улыбку. Так и надо этому мальчику, решившему сыграть в прекрасного воина, дай Создатель, на белом коне. И да, пускай он, наверняка, не младше девятнадцати, как и сам падре, но тот в первую очередь раб Создателя пришедший на исповедь, а Дилюк — духовное лицо, имеющий право отпустить грехи. Именно поэтому в данной ситуации он может немного посмеятся над наивностью незнакомца. К слову, Дилюк совсем забыл про завтрашний праздник — церковные будни смешались воедино, вязко пропитываясь запахом ладана и благовоний. Голова начинала болеть. — Тогда давай ты раскаешься в каком-нибудь из грехов и пойдешь себе мирно? Он вовсе не хотел слушать, как этот самоуверенный мальчишка, будет изливать ему душу и рассказывать про неудачное детство, дуэль в юношеском корпусе и продырявленное плечо или что-то еще. Ему все равно. Дольше, чем следовало держать при себе не опытного военного, который в будущем, по воле Создателя, конечно же, может добыть генеральскую перевязь, священнослужитель не желал. — У меня нет грехов, падре, — юноша сгорал от нетерпения уйти поскорее. Вот те на. Все же первое. Или парень очень глупый, и не видит очевидного, либо заносчивый ему попался на этот раз малец. Стоит попросить клириков при входе всех, хотя нет, можно только юношей младше двадцати, окроплять освященной водой, желательно ледяной. Это должно остудить пыл подобных этому юнцов. — Это тоже грех. На исповеди ты в первую очередь предстаешь пред лицом Создателя, он слышит твои слова, внемлет твоим молитвам. Никто на этой земле не безгрешен, на то мы и беседуем с тобой. Поймал себя на том, что улыбается. Верит ли он своим словам? Каждый церковник проходит момент кризиса, когда душа вступает в конфликт со Создателем. Дилюк либо не прошел его, либо замер в самой кульминации, ибо крест, висящий на тяжелой золотой цепочке, давит, а сама церковь перестала казаться обителью Его. Просто камень и своды. Просто свечи и масло. Святого духа здесь столько же, сколько и куртизанок. Ровным счетом ноль, ну или иногда по субботам. — Встань на колени и повторяй за мной, — ладно, он спасет ситуацию, пойдет навстречу этому рыцарю и отпустит его с чувством выполненного долга. Молодой человек по ту сторону недовольно фыркнул, но выполнил просьбу; ступенька скрипнула, шпага покорно звякнула. Интересно, он относится к главенствующим Домам Мондштадта? Было бы забавно, если бы наследник одного из великих Домов напрочь отбил у себя мысль о том, что монархия и политика связаны с церковниками. Его Высокопреосвященство от души бы посмеялся. — Простите, отче, ибо я согрешил. Он повторил, набрав в легкие побольше воздуха: — Простите…отче, ибо я согрешил. Давлось это юноше с большим трудом. Ну и славно. Дилюк чувствовал, что вечер у него должен быть славным, по крайней мере настроение было отменным. — Когда была твоя последняя исповедь?..- он почти назвал его «сын мой», но так издеваться над юношей он не мог себе позволить, даже находясь за тонкой стенкой исповедальни. — Я не помню, падре, — прихожанин, Дилюк был готов поспорить, опустил голову. Да уж, стоя на коленях, сложно сказать, когда ты делал это в последний раз. Разве только… Ладно, сейчас не об этом, рыцарь совсем забыл, как давно радовал Создателя своим присутствием. Как жаль, что Создателю по боку, где там шляется его дорогой… А как его зовут-то? — Хорошо, назови свое имя. — Кэйя, отец Дилюк. Офицер для особых поручений при Первом Маршале. Ого, даже так. Дилюка терзал соблазн заглянуть за исповедальную стенку, но сверху смотрел внушителного размела мраморный ангелок. Того смотри, и на голову упадет. При Первом Маршале… А мальчик-то зазнался. Нет, будь Дилюк обычным юношей при обычной семье, прошел бы обычную службу и служил при обычном короле, наверняка, должность предписывающая быть мальчиком на побегушках у маршалла была бы верхом его мечтаний. А так, они одного возраста, только по разные стороны мира. Духовник и военный. Кого же первым заедят? Дилюка клирики и утренняя служба или Кэйю маршал и честь? Священнослужитель мысленно поставил на второе и закусил губу. — Продолжим. Я сделаю вид, что ты назвал мне свои грехи, но прошу, ради приличия, придумай хотя бы в голове парочку. Дилюк надеялся, что Кэйя найдет хотя бы один. Ну, девчонку, там на сеновале потискал, может, опять же, на дуэли плечико кому-то неудачно ранил. Без разницы. Должно же быть хотя бы что-то. — Угу. Хмурый. Еще бы. Парня на колени поставили и заставили искать в себе изъяны, вот о таком вряд ли его дражайший маршал предупреждал. Дилюк, все еще желал посмотреть на уже знакомого незнакомца. Зачитывая молитву отпущения, священнослужитель наклонил голову и глянул через щель. Красивый. Такие сами маршалами должны быть. Это им должны служить, ибо, как известно, красота правит миром. Дилюк впервые в жизни подумал, что мог бы перейти на сторону предателей, если бы во главе был юный офицер Кэйя. Ах да, а еще ему чертовски идет стоять на коленях. Рядом шпага и шляпа с белым пером. На офицере мундир королевских цветов: черный и белый. Падре не верилось, что эти цвета не были созданы только для прерасного юноши, преклонившего колени в двух четвертях метра от него. Служитель церкви запнулся. То ли слова запутались или забылись, то ли из-за того, что Кэйя поднял взгляд и увидел его. В свете стоящего солнца он прекрасен, длиные пряди были туго стянуты в хвост, волосы спадали с левого плеча. Правый глаз скрылся за повязкой. Сердце нехорошо екнуло, и духовник отстранился от стены исповедальни. Совсем не мальчишка… И злится на церковь не из-за горячей юности. Создатель не сходит для предотвращения войн и убийств. Кэйя это понял и принял. Только в обитель Его больше не ногой. Оно и верно. Вот и остается лишь честно служить короне и хранить верность маршалу. Дилюк закрыл глаза и снова сжал библию. Дурак. Смеялся над тем, кто давно перестал смеяться вовсе. Да, голос у парня юношеский, но красота, сердце и лик уже давно мужские. — Создатель, Отец милосердия, через смерть и воскресение своего Сына примирил мир с самим собой и послал Святой Дух среди нас для прощения грехов; через служение Церкви пусть Создатель даст вам прощение и мир, и я отпускаю вам ваши грехи во имя Его. Да будет так… Тошно. Как же падре противно было произносить эти слова, зная, что это самая настоящая ложь. Никогда еще Создатель не был так жесток к нему. Теперь же он обращает вложенное в руки Дилюка оружие против него самого. Но, конечно, церковь он не покинет. Не завтра, ни через год. У каждого есть место, несмотря на желание и боль. У Кэйи — война, у Дилюка — вера. Пускай и напускная. Это совсем не важно. — Я могу идти? — голос, все такой же моложавый, отозвался в духовнике кривой улыбкой. Дилюку было стыдно. Однако желание встретить Кэйю снова было сильнее. — Подожди сы…- он одернул себя на половине слова, — Кэйя. Протянул руку в небольшое отверстие. Ритуал не был завершен. Любое дело, пускай и мерзкое, нужно доделывать до конца. Так эта мерзость хотя бы будет иметь смысл. Когда сухая теплая ладонь офицера сжала кисть Дилюка, тот даже не дернулся. Это происходит много раз на дню, иногда руку хочется вырвать, настолько неприятны ему касания некоторых прихожан, иногда наоборот задержать в теплых объятиях искренности. Теперь же ему ничего не хотелось. Он просто ощущал горячие губы Кэйи, кольца, которые венчали длинные пальцы юноши, и мечтал о следующей встрече. Ему не нужна ни одна из прихожанок, не говоря уже о том, что брак для него разрешен лишь в исключительных случаях, и то по ходатайству Ее Величества. Но теперь он отчетливо понимал, что ему нужен Кэйя. Человек, который знает больше, чем другие, человек, который открыт миру, помня, что было раньше. Офицер, который разуверовал в Создателя из-за его жестокости, которая просто не может быть настоящей, настолько велики ее масштабы и священнослужитель, который никогда и не верил. Хочется верить хотя бы в то, что если они оба ошибаются, Создатель будет проповедовать для них в Аду. Было бы славно. Руку следовало бы давно отнять от прекрасных и, как же странно это сосознавать, желанных губ, а Кэйе следовало бы уже уйти из светлого храма. Но нет. Он все еще стоял на коленях, сжимал кисть крепче прежнего и молил Создателя, в которого не верил, о том, чтобы тот связал их с падре судьбы навсегда. Как известно, такое не слышит Создатель, зато услышит Леворукий.