magic island

— Гахён, реши матан. Юхён плюхается на стул, звонко хлопая тонкой тетрадкой по парте. Она её прикупила по дороге, чтобы потом передать Минджи. Можно было бы обойтись фотографиями, но Юхён не хотелось упускать возможность получить личную встречу и личную благодарность. С ней определённо что-то не так… — Чё? Я же скинула тебе домашку, — говорит Гахён, не отрываясь от телефона. Её пальцы клацают по экрану со скоростью света. — Не мне. Юхён понимает, на что обрекает себя следующими словами. Но какой у неё выбор? Можно было бы попросить Бору списать, но это ещё хуже. Гахён меньшее зло. (Возможно, во всех смыслах, но Юхён никогда этого не признает.) — Минджи, — говорит Юхён и начинает отсчёт до взрыва бомбы. Гахён перестает клацать. Откладывает телефон. Поворачивается к Юхён. Подпирает голову рукой. И отвратительная ухмылка расползается по её лицу. — Та-а-ак, та-а-ак, та-а-ак. Юхён знает его. Этот приторный тон, сочащийся жаждой чужих секретов, всех до мельчайшей детали. Он бросает Юхён в краску. Ей вдруг хочется сделать вид, что она ничего не говорила, как-то отмазаться и оправдаться, испариться, лишь бы Гахён не задавала ей своих настырных вопросов — но отступать некуда. У Гахён уже недобро поблёскивают глаза. Юхён резко жалеет о том, что они знакомы. В этом только один плюс: Гахён не станет болтать за пределами их компании. Ладно, плюса два — ещё она сделает за Юхён математику. — Что — так? — бурчит Юхён. Как назло класс притихает, как будто специально. Повисает тишина, в которой каждое слово Юхён отчётливо прокатится по помещению, но хуже — каждое слово Гахён, сказанное её невыносимо громким голосом, будет, как гром, молния и ядерный взрыв. — Это ты мне скажи, — тянет Гахён, раздражающе поигрывая бровями. Её гадкая ухмылочка не исчезает. Юхён ожидала этого. Конечно, она же не глупая, знает Гахён всю жизнь. Но может быть, в её душе теплилась крохотная надежда на то, что у Гахён где-нибудь на самых глубинах души — есть совесть. Напрасно. — Она попросила помочь ей с матаном, — говорит Юхён, почти шепчет. — Это всё? — Да! Гахён вдруг вздыхает, качая головой с глубоким разочарованием, будто Юхён уронила всё человечество в её глазах. Она придвигается и шипит ей прямо в лицо: — Ты кому пиздишь, скажи мне? Юхён отодвигается и чуть не соскальзывает со стула. — Я не… — Я видела! — вопит Гахён, и парочка одноклассников точно оборачиваются на её голос. — Вот этими самыми глазами видела! — Тихо! Пожалуйста… — Как вы! — Гахён резко снижает голос до шёпота. — Скрылись вдвоём куда-то на обеденном. В какое-то подозрительное место. — На детскую площадку! — Где никого не было, кроме вас двоих, да? Интересно, зачем же вам понадобилось прятаться… — Мы не прятались! — Да-а? А чего во дворе не обедалось, м? Скамеечек было полно, можно было целый ужин при свечах на них устроить. Так и скажи, что не хотела, чтобы мы подсматривали. Юхён чувствует, что у неё трясутся руки. Но внутри неё клокочет столько чувств, что она не знает, от чего именно. То ли от дикого смущения, то ли от жажды врезать Гахён хорошенько, чтобы она заткнулась и перестала быть такой противной. Юхён делает глубокий вдох и медленно выдыхает, глядя прямо в наглые глаза Гахён. — Ты с матаном поможешь? — Она тебе нравится? — Гахён… — Ты позвала её на свидание? — Нет, — цедит Юхён. У Гахён сужаются глаза. — Врёшь, — тянет она. Переводит взгляд на тетрадку и подтягивает её к себе. — Это так мило. Я хочу знать первой, когда вы начнёте встречаться. Юхён страдальчески стонет и чуть не разбивает лоб об парту. — Полегче, — говорит Гахён. — Отобьёшь последние мозги. Кто тогда будет писать мне сочинения? — Я тебя ненавижу. — Да решу я тебе всё! Что сразу ненавижу-то. Вы, влюблённые, такие чувствительные, прямо ужас. Юхён посылает Гахён убийственный взгляд. Та корчит гримасу и под собственное ворчание принимается за дело.       

///

       У Юхён получается поймать Минджи в столовой — где же ещё — и передать ей тетрадь. — Спасибо, — кивает Минджи с улыбкой. — Увидимся… в пятницу? Юхён охотно соглашается. В пятницу так в пятницу. Смену можно и передвинуть. В четверг Минджи пишет — в пятницу никак. И выходные приходится пропустить, потому что в субботу в первой половине дня Юхён ждёт Бора, а во второй — работа. Воскресенья вовсе священные и неприкосновенные дни. И Юхён, вообще, всё понимает, но… Минджи отменила и следующие две даты… И она, Юхён, которая всё понимает, тем не менее начинает терзаться сомнениями, и к ней в голову начинают лезть всякие нехорошие мысли, отгонять которые у неё просто не получается. Поэтому в воскресенье, когда они собираются в «музыкальной студии», Шиён и Юбин приходится выслушивать её нытьё. — Это так жестоко… Воспользоваться и бросить. И ради чего? — Домашки по матану. — Боже мой… Я бы после такого женилась. Шиён укладывает гитару на бедро и драматично извлекает какой-то минорный аккорд. Делает вид, что умеет играть, как они все каждое воскресенье делают вид, что занимаются музыкой. Юбин сидит прямо на полу их «студии» в окружении всяких листочков и тетрадок. Половина её, половина Шиён. На Юбин гигантская толстовка с затянутым натуго капюшоном, потому, когда она поднимает взгляд на Шиён, её голова походит на большое полосатое яйцо в очках. — Так вы с Борой женаты? — Тьфу на тебя, Юбин. Юхён теснится на импровизированном диване из стульев. Спина уже болит от жёстких сидушек, но она чувствует, что если шевельнётся — то просто свалится. — Она динамит меня больше недели, — жалуется Юхён, тоскливо пялясь на голубой кусок неба в окне. — Она так хочет дать понять, что мне нужно отъебаться? — Нет, что ты! — восклицает Шиён. — Думаю, да, — доносится от Юбин. Поглощённая попытками зажать барре, Шиён выжимает из себя: — ДжиДжи… — Как ты её назвала?.. — Почти ни с кем. Не разговаривает. Блять, да почему она не звучит… — Она практически скрючивается над гитарой. — Ей точно. Хочется. С тобой. Погулять. — Так, может, она не хочет, чтобы с ней разговаривали. — Юбин, ты делаешь хуже. Если бы Юхён лежала на кровати, она бы сейчас свернулась в маленький, грустный клубок. Вместо этого она переворачивается набок, позволяя своей руке безвольно повиснуть над полом. Комок неутешительных мыслей закручивается в голове. — Рано или поздно я должна была понять это. Что я скучная… — Видишь! — И непривлекательная… — Она впадает в депрессию из-за тебя! — Из-за меня? — удивляется Юбин. Юхён испускает тяжёлый вздох. Её неподвижный взгляд сверлит пустоту. С губ срывается безучастное: — Бора права. — О господи! — в ужасе восклицает Шиён. — Это уже край. Успокойся. Бора никогда не права. Юхён тяжко вздыхает. На полу вдруг вибрирует телефон. Она лениво тянет к нему руку. Когда экран зажигается, она дёргается и неуклюже грохается на пол. Боль простреливает сразу в нескольких местах. Юхён скулит, но разблокирует телефон и трясущимся пальцем тыкает на иконку сообщений. minji 13:07 Прости за эту неделю Давай в следующую пятницу Прямо точно. Из Юхён вырывается писк, и она барабанит пятками по полу, прижимая телефон к груди. — Она написала! Стоило Юхён разныться, как Минджи это сделала. Либо вселенная устала от Юхён, либо у них с Минджи связь. Тяжесть всего, чем она накрутила себя, исчезает в одно мгновение. Как будто ни о чём плохом она не думала вовсе, и ей даже становится слегка стыдно за то количество нытья, которое излилось из неё за прошедшее время. Шиён издаёт победный клич и ударяет по струнам, бренча и жужжа. Слышится тоненький писклявый звук. И он заставляет Юхён подскочить на ноги. На неё перепуганно смотрят округлившиеся глаза Шиён, которая одёргивает от гитары руки и едва не роняет её пол. На грифе торчат завитки лопнувшей струны. — Блять, они новые! — визжит Юхён. — Это от радости! — Шиён! — Я куплю тебе другие, не кричи! Юбин громко шлёпает бумагой по полу. Шиён с Юхён синхронно вздрагивают. — Вы делать что-нибудь собираетесь, а? Мне так, просто интересно. Помимо нытья и разрушений? — Нет! — заявляет Юхён. — Я пошла готовиться к пятнице. Прощайте. И она действительно уходит. Её слишком распирает от радости. И, в конце концов, ей нужно собрать все моральные силы, чтобы выжить.       

///

              В пятницу они встречаются у входа в парк через час с конца занятий. Сорок минут из этого часа уходят на то, что Юхён выгребает весь свой шкаф на кровать и смотрит на эту груду тряпья в ужасе. Она даже сфоткала её и скинула Хандон с вопросом, что надеть. Можно подумать, от этого что-то зависело. — Привет, — говорит Минджи, окидывая Юхён взглядом. Он сползает ниже, и Юхён замечает, как Минджи едва заметно приподнимает брови то ли насмешливо, то ли удивлённо. Она тоже смотрит вниз — на свои ноги. Хандон сказала ей надеть самую короткую юбку. Юхён в приступе истерики послушалась. — Тепло сегодня, — говорит она. — Очень, — кивает Минджи, поправляя свою кожаную куртку. И усмехается неожиданно по-доброму. На её лице застывает улыбка, самыми уголками губ, такая лёгкая, как видение. Юхён уверена, что ей не кажется, и от этого она становится самую каплю смелее. — На тебе большая ответственность, — произносит Минджи. — А? — Я хочу есть. Самая приятная ответственность в её жизни, думает Юхён. Она кивает в сторону парка. — Поэтому пойдём. Это особенное место, тебе… запомнится. Они идут по вымощенным дорожкам, хрустя сухими листьями под ногами. Деревья начинают пестреть, осыпаться, воздух понемногу холодеет, наполняясь запахом настоящей осени. Юхён начинает жалеть о выборе одежды. Особенно, когда им на пути начинают попадаться то одноклассники Юхён, то одноклассники Минджи, то знакомые из кофейни или просто. Смущение под их взглядами вспыхивает часто и сильно, пускай ничего такого в том, что Юхён прогуливается с новенькой по парку — нет. Когда-нибудь Юхён научится не накручивать себя и не надумывать лишнего. Краем глаза она поглядывает на Минджи. Её взгляд рассеянно скользит по брусчатке, и Юхён бессовестно пользуется этим. Засматривается. Будь её воля — она бы не отводила глаз. У Минджи красивый профиль. Всё красивое, если не лукавить, но Юхён нравится подмечать больше, чем это обобщение. К примеру, она ни разу не встречала в жизни людей, у которых бы родинка была прямо на губе. Они молчат. Юхён перебирает в голове темы для разговора, но без паники, машинально. Минджи где-то глубоко в себе, она это чувствует. Может, и не стоит её оттуда выдёргивать — молчать с такой девушкой тоже неплохо. Юхён совсем не жалуется. Из парка она выводит их во дворы с узкими, полуразбитыми тротуарами, криво припаркованными машинами и трёхэтажными обшарпанными домами, по стенам которых Юхён бы легко смогла составить целую биографию каждого из них. Минджи не выглядит сильно заинтересованной окружением, даже невероятной настенной живописью, лишь покорно следует за Юхён, попинывая попадающиеся на пути камни. Обидно немного. Здесь всё дышит десятками историй, и Юхён многое могла бы рассказать, пожелай Минджи послушать. Когда Юхён останавливается на более-менее прилично выглядящей улочке, Минджи смотрит на неё практически с недоумением. — Здесь что-то есть? — Она смотрит на серую дверь, нелепо выделяющуюся на фоне жёлтых стен. — Это, что ли? — Ну да. Зря так удивляешься, у этого места отличная реклама. — Тут даже вывески нет. — И что? Есть вещи получше. Слухи, например. Поверь, об этом месте все слышали, — говорит Юхён, отворяя перед Минджи дверь. — О, чувствуешь? Аж отсюда пахнет. Стоит Юхён пройти по тёмному коридорчику вслед за Минджи, как ей в нос ударяет сильнейших запах всяческих специй. Желудок отзывается на это сосущим чувством голода. В зале свет рыжим пятном расходится от барной стойки, не дотягиваясь до углов, где у стен почти совсем темно. Любимый уголок Юхён занят — разумеется — парочкой ребят из школы. Она не сильно расстраивается: там, где посветлее, будет лучше видно Минджи. — Здоров, Юхён! — полуорёт парень за стойкой. — Привела новенькую пройти очищение? Вам две порции организовать? Один этот вопрос заставляет глаза Юхён слезиться. Она никогда не привыкнет. — Да. Пожалуйста, — говорит она и жестом указывает Минджи на место почти у самого входа. Минджи снимает куртку, поправляет заправленную в джинсы рубашку и садится, придвигаясь к стене. — Это раменная, да? Юхён присаживается напротив. Кивает. Она видит по лицу Минджи, что та для себя уже решила, чего ждать. И она точно не права. Но разубеждать не хочется — сама прочувствует. В этот момент Юхён чувствует себя сразу и мазохисткой, и садисткой. — Ты… Всё хорошо? — спрашивает Минджи. — Да… А что? Минджи хмыкает. — Да ничего. Пялишься в одну точку и кусаешь губы. — Я настраиваюсь. Здесь нужно много моральных сил. Минджи проверяет телефон, потом кладёт его экраном вниз и поднимает на Юхён взгляд. То ли дело в полумраке, то ли в воображении Юхён, но глаза Минджи кажутся очень мягкими и наконец-то — присутствующими. Здесь и сейчас. С Юхён. — Сколько интриги из простого рамёна, — говорит Минджи. — Он не простой. — Конечно, — улыбается Минджи. — Это та самая «загадка», которая должна быть в каждой женщине? — А тебе нравятся загадки? — Нет. Но мне нравится всё, что связано с едой. — Тогда мне стоит научиться готовить, — говорит Юхён. Чтобы тебе понравиться. И её ошпаривает собственными словами. Кто-нибудь может научить её не болтать всё подряд, не подумав? Выражение лица Минджи меняется. Но это происходит так быстро, что Юхён, к своему счастью или несчастью, не успевает его считать. Минджи коротко посмеивается и уводит взгляд в сторону. У Юхён всё тело горит от стыда. Она лихорадочно выцепляет из головы какие-то слова и выпаливает, особо не думая: — А у тебя нет? — Чего? — Загадки. — А похоже, что есть? — вскидывает брови Минджи. — Честно? Минджи смеётся. Довольно искренне, как Юхён кажется. — Поверь, скучнее меня ещё надо поискать. Юхён не верит. Она уже собирается заявить это Минджи прямо в лицо, но приносят еду. Пёстрый, едкий запах заставляет позабыть все слова. Хочется перекреститься. — О-о. — Минджи с заметным оживлением пододвигает к себе тарелку и пристально разглядывает содержимое. — Выглядит вкусно. И пахнет тоже. Юхён смотрит на плавающую в жутко красном бульоне лапшу и кивает. — Давай, попробуй. Минджи ни секунды не медлит. Юхён больно смотреть на то, с каким рвением она берет палочки и подцепляет ими лапшу. Минджи дует на неё и, перед тем, как отправить в рот, говорит: — Приятного аппетита. На этих словах её голос сладко-высокий и радостный. Юхён внимательно следит за тем, как она набивает лапшой рот до округлых щёк, буквально закатывает от удовольствия глаза, начинает жевать — и вдруг замирает. Полностью. Даже перестаёт дышать. Её глаза округляются и застывают. Сверкают подкатившие слёзы. Взгляд в самом буквальном смысле расфокусируется, и Минджи будто перестаёт быть здесь. И Юхён понимает это. Минджи медленно дожёвывает и проглатывает, пялясь в какую-то точку перед собой. Слёзы из уголков глаз медленно ползут по щекам, отблёскивая оранжевым. Лицо краснеет, становится цветом того самого бульона, должно быть, по-настоящему — горит. — Пиздец, — выдыхает Минджи дрожащим, хриплым голосом. Она судорожно втягивает воздух, словно не дышала несколько часов. Ручейки слёз не прекращаются, и Юхён уже самой хочется заплакать, хотя она ещё и не прикоснулась к своей порции. — Просто охуеть. Я щас заплачу. — Ты уже плачешь. — Пиздец, — повторяет Минджи. — Да… — Юхён разлепляет сухие губы. — Теперь ты понимаешь. Минджи не отвечает. Но в её влажных глазах светится настоящее счастье. Юхён не прогадала. Она берётся за свои палочки. У неё трясутся руки. Она, как и Минджи, набивает полный рот лапши. И тогда вместе со ртом и внутренностями начинает плавиться весь мир. Юхён кажется, что каждый раз, сколько бы она сюда ни приходила и ни ела эту адскую штуку, она проходит через очищающее пламя. Они едят, шмыгая носами и плача от страданий и удовольствия, с пылающими щеками и хрипящим дыханием. Когда их тарелки пустеют, они какое-то время сидят молча, смотрят в потолок, шумно дышат и пытаются поймать остатки сожжённого рассудка. Юхён уже не может вспомнить, была это её идея привести сюда Минджи или чья-то ещё, но это было правильное решение. Она чувствует, как между ними возникает иллюзорная связь, пока они сидят вот так и делят эти незабываемые ощущения. — Юхён, мне кажется, я стала другим человеком, — говорит Минджи изможденно, будто в ней выжгли последние силы и эмоции. Юхён не думала, что когда-нибудь будет так радоваться чьему-то заплаканному лицу. — Понимаю. Я чувствую себя ебанным фениксом каждый раз. Минджи смеётся, пусть больше это похоже на кашель, и вытирает салфеткой глаза и щёки. — Боже… Я… Всё, у меня нет сил. Говорить. И дышать. — Так и должно быть. — Я поняла. Это охуенно. Но мне надо охладиться. — Пойдём к морю? — Юхён начинает лыбиться. — Оно очень охлаждающее. У Юхён невыразимо теплеет на душе, когда Минджи снова смеётся. Юхён всю жизнь было плевать, у кого какой смех (кроме Боры, это отдельная история), — но… Минджи. Юхён ведь уже думала о том, что с ней что-то не так? — В другой раз как-нибудь, — отвечает Минджи, накидывая на плечи куртку. Юхён заставляет себя поверить, что другой раз непременно наступит. Она обязана сводить Минджи к морю. Может быть, даже позвать с ними в традиционный летний «поход». Да. Ей точно следует это сделать. Она расплачивается, и они выходят на улицу. Закат почти догорел. Улочку освещает один работающий фонарь из трёх и жёлтые прямоугольники окон в домах. Юхён слышит, как Минджи глубоко втягивает прохладный воздух, и выдыхает. — Покуришь? — предлагает Юхён, слегка ёжась. Всё-таки в юбке вечером прохладно. — Издеваешься? У меня и так во рту пепелище. И я пытаюсь бросить, не напоминай. — Правда? И как? — Я не курила несколько месяцев. — Неплохо, — одобрительно кивает Юхён. — Ага. А потом переехала. Внимание Юхён обостряется. Она не помнит, чтобы Минджи в принципе говорила что-то о времени до. До переезда, до поступления в их школу, до появления в жизни Юхён. Она не рассказывала, как и почему. Словно до не существовало. Минджи молчит. Пока Юхён перебирает слова в голове, она, помотав головой по сторонам, спрашивает: — Как отсюда выбраться? Я вообще дорогу не запомнила. — Я тебя провожу. — Ах, да, ты же джентлвумен, — хмыкает Минджи. — У меня правда много вопросов. Юхён улыбается, стараясь выглядеть увереннее в миллиард раз больше, чем она есть. — Можешь спросить. Я отвечу. Уголки её губ дрожат. Тишина набивается в уши, как вата. Минджи бросает на Юхён быстрый взгляд. Не улыбается, не усмехается, ни капли не меняется в лице. Суёт руку в карман куртки, шуршит там чем-то. Юхён замечает что-то белое. — Я всё-таки покурю, если ты не против, — говорит Минджи. Они заходят за угол дома. Юхён зябко от редкого ветра, обдувающего ноги, и она неловко мнётся на месте, переступая с ноги на ногу. Она разглядывает свои кроссовки и голые коленки, лишь украдкой позволяя себе подглядывать за тем, как Минджи вытаскивает зажигалку и прикуривает. Тусклый маленький огонёк, тлеющий на кончике сигареты, почему-то её завораживает. Или не он. Или дело в бледных, аккуратных пальцах Минджи, которыми она её сжимает, или в губах, к которым её подносит и с которых срывается сладковатый дым. Или просто в Минджи. Которая в кожаной куртке, с неоновыми волосами, в очках, с непроницаемыми глазами и родинкой на губе — как будто вышла из подросткового сериала. Не хватает только байка и пары татуировок. Хотя откуда Юхён знать — может, они у Минджи и есть. И тогда Юхён, как вторая героиня этого сериала, обязана — В неё влюбиться. Она слышит тихий смех. Видит — сузившиеся в улыбке глаза Минджи. — Чего ты так смотришь? В голосе тоже — улыбка. Юхён бы по-хорошему отвернуться, посмотреть снова на свои коленки или в чьи-нибудь горящие окна, но огонек сигареты ещё не погас, и она не может его отпустить. — Красиво, — говорит она. — Сигарета? Юхён поджимает губы, чтобы сдержать дурацкую ухмылку. — Ага, — сдержанно кивает. — Очень красивая. Никогда таких не видела. — А-а, понятно. Ну. Любуйся. — Любуюсь. Спасибо. — Пожалуйста, — бросает Минджи и не выдерживает. Юхён видит это в мельчайших подробностях. Как её лицо словно трескается, с него осыпается, как облупившаяся краска, равнодушие и задумчивость — и Минджи заливисто смеётся, едва ли не запрокинув голову. У Юхён в ушах приятно звенит. Минджи смотрит на неё мягкими, искрящимися глазами так, будто хочет что-то сказать, но не находит слов. Юхён не нужны слова. Её достаточно того, что она сделала. Она заставила Минджи рассмеяться по-настоящему. — Пойдём. Всё ещё посмеиваясь, Минджи тушит окурок о стену и бредёт до ближайшей урны.

///

— Ты спешишь куда-то? Минджи статуей замирает на месте. Юхён спокойно сокращает расстояние, на которое Минджи оторвалась своими широкими, суетливыми шагами. Она и понять не успела, как это случилось. — Нет. Просто ты медленно ходишь. — Нормально я хожу, — ворчит Юхён. — Вечер же. Чего спешить. — Как будто днём ты спешишь. — Это… Другое. Минджи косится на неё, мол, — правда, что ли? Юхён разводит руками. — Ну вот сейчас вечер. Это же не то же самое, что день. — Да, — соглашается Минджи. — Темно. Юхён хихикает, едва-едва удержавшись от того, чтобы хлопнуть Минджи по плечу. — Ты такая наблюдательная. — Один из моих немногочисленных талантов. Спасибо, что оценила. Их смех сливается в один. Этот звук вливается Юхён в уши, добирается до груди и оседает там теплом и светом. И эти мрачноватые дворы, весь вечерний город, который Юхён очень любит, нравится ей ещё больше. Она с наслаждением втягивает побольше холодного воздуха. — Совсем другие ощущения. Атмосфера? Если сравнивать со днём или утром. Минджи молча шаркает вровень с ней. Юхён продолжает, задумчиво рассматривая знакомые, покрытые сумраком дома и площадки. — Вечер более… Вязкий? Нерасторопный… — По-моему, здесь так всегда, — говорит Минджи. — Нет! Возглас проносится по всей улице. Юхён сама удивляется тому, как возмущённо это вышло. — Нет, — тише повторяет она с нажимом. — Да. — Ты просто не привыкла. — Да. Тебе кажется, что у вас днём жизнь кипит, а вечером «вязко и нерасторопно», а по моим ощущениям, тут всё замедленное раза в два. И утром, и днём, и вечером. Кажется, «очищающий рамён» сделал Минджи разговорчивее. — Я не думаю, что у нас «кипит жизнь» днём, — со смехом возражает Юхён. — Здесь ничего не кипит. Тут тихо, спокойно и есть море. Тебе не нравится? — Мне ничего не нравится, — отрывисто отвечает Минджи. — Но тут слишком тихо и слишком спокойно. Море — это хорошо, только менталке не помогает. Юхён уже слышала это много раз — от многих и многими другими словами. От Гахён, от Боры, от Хандон, даже от Шиён. Но только Минджи она, пожалуй, может понять. — Скучаешь? — Чего? — Минджи недоуменно поворачивается к ней. — Ну. По дому. — А. — Усмешка. — Да нет. Юхён в лёгком замешательстве отпинывает с дороги камень. — То есть?.. — Что? — Не скучаешь?.. Минджи качает головой. — Нет. Не в этом дело. Слишком тихо, я же сказала. — И? — осторожно уточняет Юхён. — Мысли слишком громкие. От Минджи доносится изнурённый вздох. Она нервным движением поправляет волосы и смотрит на Юхён. — Понимаешь? Её глаз почти не видно в темноте, а Юхён даже так чувствует, как под их взглядом тяжелеет сердце. И всё равно жадно всматривается, пытаясь усилием воли отогнать мрак и увидеть что-нибудь за стёклами чужих очков. Сейчас там что-то есть — Юхён может поклясться. Только рассмотреть ничего не получается, и Юхён до глубины души стыдно, когда она тихо отвечает: — Нет. Она не понимает. — Это хорошо, — неожиданно говорит Минджи. — Я рада за тебя. — Рада? — Ты любишь свой город. Люди, которые любят место, где живут, счастливые. Мне так кажется. — Наверное, — слегка улыбается Юхён. — Не знаю. Меня всё устраивает. Иногда кажется, что только меня. Остальные, думаю, уедут после школы. — А ты останешься? — Тоже уеду, — вздыхает Юхён. — Здесь же нет ни колледжей, ни универов. Поеду учиться. — Грустно… — Ничего страшного. Юхён поднимает глаза к небу. Даже его, необъятное и далёкое, она знает досконально, до каждой сверкающей точки. И Минджи права — грустно, что придётся уехать. Нигде такого не будет, а Юхён точно станет скучать. Она вновь смотрит на Минджи, улыбается и пожимает плечами: — Домой-то всегда можно вернуться. Минджи прячет руки в карманах куртки, а взгляд — в разбитом тротуаре. И говорит вполголоса: — Не всегда. И дальше они идут молча.

///

              Минджи, оказывается, живёт в одной из высоток, которые в их городе были скорее исключением. Двор её дома просторный, чистый, с большой детской площадкой и кучей приличных машин, прижавшихся к бордюрам. Они неловко застывают друг напротив друга. Юхён чувствует, что должна взять слово. Она это затеяла, и ей до конца нести ответственность. Однако… Минджи вдруг делает это первой. Её куртка натягивается, будто в карманах она сжимает ладони в кулаки, и взгляд бегает, пока она давит из себя одно слово за другим: — Спасибо, что позвала. Мне… Я… правда… Короче. Юхён призывает всё спокойствие вселенной и участливо спрашивает: — Да? — Рамен охуенный. Очень. — Угу, — кивает Юхён. И сама вселенная оказывается не в силах спасти её лицо от угрозы треснуть. — Господи, почему ты так улыбаешься?! — вспыхивает Минджи. Она отворачивается, даже отходит, поправляет волосы обеими руками сразу, запрокинув голову и вообще не смотрит на Юхён. А Юхён… Думает, что может быть, если все звёзды в небе на своих местах и в этом суровом мире всё-таки случаются чудеса, то да. Возможно, — этого нельзя исключить, — всегда есть вероятность, что — Минджи смущена. Смущена из-за неё — Юхён. Это не должно её так радовать, но пора смириться. С ней что-то не так. Определённо. — Просто, — нагло врёт Юхён. — Настроение хорошее. А что? — Ничего. — Точно? — Всё, пока! — Минджи машет ей рукой. — Ещё раз спасибо. Юхён довольно наблюдает за тем, как спешно Минджи вытаскивает ключи и отпирает подъездную дверь. — Надеюсь, ты не заблокируешь меня после этого. Минджи оборачивается в дверях, чтобы взглянуть на Юхён. В глазах у неё солнце. — Я подумаю. Юхён уходит домой с двумя мыслями. Первая: жаль, что это не было свиданием. Вторая: может быть, Минджи ей нравится. Это нужно выяснить. Непременно.