Юра не любит осень

Идёт дождь, отстукивает приятные ритмы по окнам и тихо-тихо так нашёптывает что-то на своём языке. Я этот язык выучил хорошо, запомнил каждый удар капель об асфальт. Как-то само это стало фоновым шумом, который и на мысли здравые наведёт, и успокоит своими тихими нотами. А ведь футболки совсем не согревают, но я упорно продолжаю носить именно их, просто привык ходить так, и никак иначе. Да вот солнечные лучи редко пробивающиеся сквозь прозрачный и единственный тюль, даже не пытаются дать хоть градус тепла. Но мне это нравится до жути, я прохладой живу, говорю, что не холодно, и на улицу зонт не беру, потому что «и так промокну», хотя это только оправдание, никто меня особо не заставляет. И пора бы уже сходить к тебе. Я переодеваю нормальную футболку, просто чтобы создать иллюзию того, что готовился к выходу и безусловно не знал, что дождь идёт так сильно. Ты не одобришь. Скажешь, что грязный весь и поворчишь о том, что мне явно не хватает мамки, которая бы нормально по погоде меня одевала. Что верно, то верно, но я не заболел, значит, всё хорошо. Кроссовки шлёпают по лужам, а улыбка не сходит с лица, не выводится даже дождевыми каплями. Мне на душе радостно, ведь ты точно будешь ждать, даже мокрого, даже с холодными ладонями, которыми тебя прижмут к себе в ласковых объятиях. Улица встречает своей серостью, а взгляд уже сам красит всё в разные цвета. Руки красные до дрожи, промёрзшие пальцы скоро посинеют, если тотчас не спрятать их в варежки или хотя бы в карманы. А на дворе осень, ранняя, но прохладная, ты такую не любишь. Ты осень не любишь в целом, абсолютно любую. У тебя обострение осенью и зимой, ты в это время практически из жизни выпадаешь. Из дома не выходишь и говоришь, что «всё нормально, не парься». Я верю и ни к чему не принуждаю. Просто смиряюсь, что ты вот такой человек со своими заёбами, даже если эти заёбы можно вылечить. Но ты это отрицаешь и говоришь, что это всегда с тобой было и никакие врачи не помогут, а ещё что тебе и без этого хорошо. Просто не нравятся времена года и всё. Просто выйти из квартиры не представляется возможным. Просто переписываться ты начал одним-двумя словами. Просто сил нет ни на что. Но это так, не важно, так говоришь ты сам. А я верю. И сейчас я начинаю бежать по улице, пытаясь не засмеяться в голос, ведь эмоции бьют ключом, предвкушение появляется перед желанной, хоть и стабильно проходящей встречей. Дверь сломана, поэтому я беспрепятственно её открываю и захожу в тёмный подъезд. Ты живёшь в доме старом и ужасно некрасивом, он душит своими зелёными стенами и выглядит слишком СНГ-шно. Этажей всего пять, а твоя квартира находится на втором, так что отсутствие лифта мешало лишь бабушкам, которые, впрочем, не так часто выходят из своих квартир. С тёмных волос стекают капли воды, пока я сам пытаюсь отдышаться. Дрожащую от мороза руку подношу к деревянной двери и несколько раз стучу, потому что звонок ожидаемо сломан. Слышатся копошение и медленные шаги, видимо, устал ты, как и всегда. Это не упрёк, ни в коем случае, просто факт, который нельзя упускать. Петли заскрипели и показалась кудрявая макушка. Ты в огромной толстовке стеклянными глазами смотришь внимательно на меня несколько секунд и беспрекословно впускаешь, немного отходя в сторону. — Привет, как дела? — Говорю первый, снимая обувь, понимаю, что отвечать тебе не хочется, как и разговаривать в целом. — Здарова, да… нормально. — Что переводится, как «плохо» на твоём языке. Ты не привык ещё о своих чувствах говорить, да и я не давлю. Мне уже привычен ты. Привычны твои синяки под глазами; привычна «нелюбовь» к холодным временам года; привычно волнение, какое появляется у меня, когда я думаю, что ты можешь перестать любить и весну, я читал, что это возможно; привычны твои кудрявые волосы, которые перестают быть нужны, когда силы кончаются даже на мытьё. Поэтому я прихожу к тебе так часто, просто проверяю, как там ты. Заставляю вставать с постели и идти есть что-то помимо доширака, веду тебя на прогулку, постоянно приобнимая, чтобы ты не думал, что это что-то ужасное. Ты теряешь силы с каждой минутой, а я лишь отдаю капельку своих, мне не жалко, а ты улыбаешься и закрываешь глаза, с наслаждением ощущая, что ты нужен мне даже тогда, когда не нужен самому себе. Ты выглядишь потрёпанно, кудри спутались, небольшая щетина появилась на лице, а глаза красные, то ли от отсутствия сна, то ли от его излишества. Прохожу в холодную квартиру, отопление вырубили, мне кажется, что живя я в этом доме, сам давно сошёл бы с ума. Я тебя беру за щёки и утягиваю в поцелуй нежный, ты жмёшься ближе, стараешься так всего себя мне отдать. Мне безумно приятно, я люблю тебя очень, не могу это так оставить, без внимания. Ты отводишь взгляд, но уже знаешь, что тебе придётся терпеть. Мы идём в уборную сразу, ведь ты уже предугадал, что я буду делать. Плитка отражает свет от моргающей иногда лампы без торшера, ванна старая и потёртая по краям. Ты смотришь смиренно и просишь выйти, чтобы раздеться. Я покорно выхожу, ведь одно дело видеть нагого человека, другое — смотреть, как он раздевается. Ты разрешаешь войти через минуту. Ты остаёшься в боксерах, ведь не настолько ещё можешь открыться, а я лишь делаю воду немного похолоднее, потому что ты по привычке включил кипяток. Плюхаешься в ванну и смотришь, как я ищу в тумбочке шампунь для лёгкого расчёсывания, потому что без него тебе будет адски больно и мы переломаем все расчёски. Вода набирается медленно, погружая тебя всё глубже и в то же время согревая. Я в глазах у тебя читаю суицидальные мысли, но честно стараюсь это игнорировать, просто помогаю, чем могу, и всё. Ты не находишь сил, чтобы рассказать сам, а я и не спрашиваю ни о чём, не тревожу тебя. Я переключаю на душ и аккуратно мочу тебе голову, ты обнимаешь свои колени и хочешь просто смыться вместе с уходящей из шланга водой. Я лью немного шампуня себе на руки и начинаю аккуратно массировать кожу головы. Если честно, не знаю, зачем так стараюсь, и даже мою тебе голову, но я чувствую в этом потребность, ты сам справиться не сможешь, просто потухнешь совсем один, другие с тобой в такое время не общаются, забивают, ведь это не их проблемы, я их понимал бы, если бы помогал не тебе. Мне не сложно просто приходить и иногда помогать с чем-то простым, но для тебя ужасно сложным. Ты смеёшься только летом, иногда весной, а я запоминаю этот смех и прокручиваю в голове, когда первые листья начинают желтеть. Голову я домываю и ты просишь меня выйти, дальше сам. Я киваю и ухожу из ванны, слушая, шум воды за дверью, невольно вслушиваюсь, чтобы убедиться, что всё хорошо. — Никит, — Стараешься повысить голос, чтобы я тебя услышал, но это даже отдалённо не крик, я слушал в любом случае, так что я через стенку отвечаю: — Что такое? — Принеси одежду, пожалуйста, я забыл, — просишь чуть тише, потом и вовсе повторяешь шёпотом, просто для себя. Я покорно иду к шкафу и достаю случайное бельё и футболку с шортами. Я стучусь к тебе, ты говоришь также тихо, но чтобы я смог уловить суть: «проходи». Я даже не смотрю особо, кладу вещи на стиральную машинку и выхожу, мешать не хочется. Как-то слишком сильно в груди ощущается тяжеленный ком, а с ним и дрожащая тревога, отходить от ванной нельзя, что-то должно случиться. И думать хочется, что это будет не то, о чём я думаю. Я опираюсь спиной о стенку и прикрываю глаза в попытках утихомирить тревожность. Но через несколько минут сидения на полу у стены, я слышу сдавленное «Никита» из ванной и подрываюсь с места, даже не стучась. Твои глаза ещё краснее от слёз, а по рукам стекает кровь. Ты держишь между пальцев лезвие, а я стою в ступоре, пытаясь понять ситуацию. — Юра, ты чего? — Спрашиваю испуганно, не понимаю, что мне делать. Ты не отвечаешь, только начинаешь рыдать громче, а я в панике продумываю план дальнейших действий. Слова в голову подходящие не лезут, я пытаюсь выдавить из себя хотя бы что-то. — Тихо, Юр, всё хорошо, я с тобой, о-отдай лезвие. Ты дрожащими руками протягиваешь его мне, истерически всхлипывая. Я беру в руки полотенце с сушилки у стены и беру тебя за руку, притягивая к себе, заставляя выпрямить израненную конечность. Вроде не слишком глубокий порез. Я наматываю ткань тебе на пледплечье, придерживаю его над водой, а тебя за спину обнимаю, придерживаю и аккуратно начинаю из ванной доставать. Ты трясёшься от боли и шока, ставишь ноги на коврик, чувствуешь ворс стопой, тебя это успокаивает. Я глажу тебя по голове, пока ты приходишь в себя, я не думаю, зачем ты это сделал, я спрошу потом, когда мы сможем дойти до стабильного состояния. Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты три, пять, пятнадцать… твоё сердце плавно успокаивается, пока ты немного сжимаешь футболку на моей спине, пребывая в размышлениях. Ты отстраняешься и смотришь в пол, стыдливо рассматривая полотенце на своей руке. — Выйди, я переоденусь, — Говоришь шёпотом, как обычно. Так устало, будто язык изрезан лезвием, как и твоё предплечье в данный момент. Мне тебя оставлять наедине с собой страшно. — Нет. — Отвечаю твёрдо, чтобы сомнений не возникало и отворачиваюсь к стене. Ты устремляешь удивлённый взгляд на меня, но спорить не начинаешь, не можешь. Суицид выматывает, как оказалось. Твои руки спускают мокрые боксеры, а сам ты горбишь спину в попытках прикрыться и иногда поглядываешь на меня тревожно, чтобы я не подсмотрел, хотя я даже и не думал об этом. Ты боишься доверять сейчас. Летом — легко, но не сейчас. Надеваешь шорты, начинающие немного свисать по бокам, похудел, видимо. — Помоги футболку надеть, — Просишь подрагивающим голосом, перебарывая свою гордость, которую к слову, ты растоптал ещё, когда позволил мне год назад в первый раз помыть тебе голову, тогда ты не снимал пижамы, пока я не уйду из ванной совсем. Сейчас осталось только бельё. Я поворачиваюсь и аккуратно беру вещь в руки, растягиваю ладонями рукав, чтобы он беспрепятственно смог пройти через намотанное полотенце и помогаю просунуть голову в отверстие. Ты остальное делаешь сам, кивнув мне, мол «спасибо». Я приподнимаю уголки губ, смотря на тебя так нежно, как только могу. Ты понимаешь без слов и целуешь быстро, так, чтобы не задохнуться от распухшего от чувств сердца под рёбрами. — Пойдём на кухню, обработаем тебя, может ты вообще сдохнешь, а мы тут целуемся. Ты в ответ поджимаешь губы и выходишь из ванной. На кухне свет горит тускло, желтит очень, и выглядит совсем мерзко. Твои волосы под ним отдают совсем рыжим, а глаза наоборот становятся темнее и глубже, отражая всё отчаяние живущее в этой комнате. Упаковки быстрого питания пестрят на грязных поверхностях, я знаю, что ты уберёшься, но потом, не сейчас. Ты уберёшься, когда растает снег. Ты начнёшь жить, когда растает снег. И я верю всему, что ты говоришь, по крайней мере верил. Я ищу аптечку в ящиках, ты хотел бы мне сказать, где она лежит, но я нахожу её быстрее, чем ты собираешься с мыслями. В ней были найдены только перекись, пара бинтов и таблетка аспирина. Всё, что нужно в настоящее время. Я сажусь рядом с тобой настолько близко, что наши бёдра соприкасаются. Я разворачиваю полотенце, внимательно вглядываюсь в одно большое кровавое пятно на нём. Оно такое тёмное, тошнотворно похожее на мои мысли. Ты не плачешь, изнемождён пытками своих эмоций. Это будет похуже средневековых пыточных, железная дама не сравнится с тем, что творится у тебя в голове, я уверен. Веки уже слипаются от усталости, но я проливаю перекись тебе на порез, он не слишком глубокий, убиться ты им бы не смог, но шрам останется немаленький. — Я не знаю, что на меня нашло. Прости, Никит, я… я сам ничего не понял, правда. Я верю. У меня нет других вариантов, я только счастлив, что ты сам мне это рассказал, ты доверяешь мне, хотя бы немножко. Я улыбаюсь, я хочу свою радость завернуть в обёртку и подарить тебе, чтобы ты почувствовал это, хотя бы один раз. — Не извиняйся, сейчас же всё хорошо? — Ты киваешь и укладываешь свою голову мне на плечо, пока я обвязываю порез бинтом, на конце завязываю бантик, чтобы хоть немного поднять тебе настроение в эти серые будни. Ты немного убит, я немного Иоанн Боско.