В Доме

Дом стоит на окраине города. В месте, называемом Расческами. Длинные многоэтажки здесь выстроены зубчатыми рядами с промежутками квадратно-бетонных дворов — предполагаемыми местами игр молодых «расчесочников». Зубья белы, многоглазы и похожи один на другой. Там, где они еще не выросли, — обнесенные заборами пустыри. Труха снесенных домов, гнездилища крыс и бродячих собак гораздо более интересны молодым «расчесочникам», чем их собственные дворы — интервалы между зубьями. На нейтральной территории между двумя мирами — зубцов и пустырей — стоит Дом. Его называют Серым. Он стар и по возрасту ближе к пустырям — захоронениям его ровесников. Он одинок — другие дома сторонятся его — и не похож на зубец, потому что не тянется вверх. В нем три этажа, фасад смотрит на трассу, у него тоже есть двор — длинный прямоугольник, обнесенный сеткой. Он белый, свежепокрашенный, он щетинится антеннами и проводами. Он гол и мрачен, каким ему и полагается быть. Серый Дом не любят. Никто не скажет об этом вслух, но жители Расчесок предпочли бы не иметь его рядом. Они предпочли бы, чтобы его не было вообще Она тоже его не любила. Заранее, авансом, едва вступив в раннее детство, привыкла понимать что Расчёски — это то место, тот район. Что жители Серого Дома зовутся не иначе как, теми детками. С интонацией, поражавшей ее всю малышковую жизнь: будто бы взрослые притворялись, что умиляются коровьей лепёшкой. Впервые она увидела жителей Серого Дома на зимние праздники. На ней была красная юбочка и дурацкие дутые сапожки. В ее голове это было трагедией и рождественская история не имела ни малейшего шанса на доли ее внимания. Как можно смотреть на представление в дутых сапогах? Их привезли через отдельный вход, устроили полукругом вокруг ёлки и оставили, будто бы так и должно быть. Они были до ужаса одинаковые — и совершенно не похожие на нормальных детей. Трагедия первоклассницы перестала быть трагедией. Сейчас, спустя годы, ей казалось что она изучала их, как малыши изучают мух, отрывая им лапки и крылья. После этого и в ее голосе появилась та же интонация. Теперь она знала и обратную сторону. Когда ты — осколок человека, и когда о тебе говорят с плохо скрываемым пренебрежением. Сразу она была бедняжкой, без притворства и отвращения. Но после, в мае, даже мамино лицо стало невольно искажаться от брезгливости. Когда ее тики мешали донести еду до рта, когда она вываливалась из коляски и беспомощной тряпкой лежала на полу, когда просыпалась в луже мочи второй раз за неделю. Подруги, первое время навещавшие ее, исчезли, растворившись в воздухе. Книги наскучили, а из игры в куклы она выросла одним днём. Младшие сестры, забравшие по наследству все, что принадлежало ей, заходили к ней только по принуждению, брат – игнорировал. Отец приходил по расписанию: минута утром – между бритьем и газетой, ровный кружок пройденный стрелкой, четыре – вечером. Собственный угол комнаты, отделенный от детской шкафом, не радовал. Лето пронеслось мимо, касаясь ее только своими закатными лучами — лестничный пролет был узок, а коляска с ней внутри была слишком тяжела. Если бы не «та жуткая трагедия, Боже мой!», ее бы сдали, избавившись от сочувствия и позора ещё в начале лета. А так, мама, приличия ради, ждала сентября. " — Милая, тебе ведь нужно получить образование. У мамочки просто нет другого выхода. Мы будем забирать тебя каждые выходные.» Ее не забрали на будущей неделе, лишь потому что она была на изоляции в лазрете. Потом, через выходные, привезли с собой на встречу всех младших. На следующей — появились только вдвоем, и отсидели рядом весь отведенный час. Кукушка прокричала сразу девять, а потом десять раз. У нее была приличная семья и она в нее больше не вписывалась. *** Она с ужасом ждала приезда своих сотоварищей по несчастью. Две недели в пустынном лазарете, круглосуточный присмотр медсестер, смутно слышимые детские голоса за стенами. – Здесь, на лето, остались только самые слабенькие, – пояснили ей как-то, – их нельзя навестить, потому что на тебе ещё слишком много внешней заразы. Не расстраивайся, скоро приедут с моря все остальные дети и ты найдешь себе подружек. Она гадала, на что похожи остальные, давно местные дети. Отличаются ли они друг от друга, как выживают, на что похож личный ад каждого. Потом, попривыкнув к лазарету и его устроенной жизни, стала ожидать с какой-то затаенной надеждой. Местные лекарства укротили тики, спокойствие и тишина избавили от позора мокрых простыней, широкие дверные проемы, низкие раковины, зеркала, поручни позволили самостоятельно следить за собой. Ей снова было нестрашно жить.