Три минуты (by agent-panda)

Пожилой человек на ресепшене отдает ключи от номера без лишних вопросов: может потому что давно всех запомнил, а может потому что газета слишком интересная, манит своими слегка смятыми страницами с небольшим кофейным пятном в углу. Молодой человек бредет до номера после мучительной поездки на лифте до четвертого этажа, словно больной по лабиринтам психбольницы. Ему кажется, что двери открываются, показывая уродливые лица соседей с грязными ртами и сумасшедшими глазами навыкат. Стоит пару раз сморгнуть как коридор с коричневыми цвета слегка обжаренного кофе обоями показывает, что он здесь, ему еще предстоит дойти до нужной двери. Воздух исчезает на несколько секунд, стоит ему захлопнуть дверь и взглянуть на кровать за углом. Вздыхает слишком тяжело и болезненно, пока не берет себя в руки и не двигается дальше. Это не его номер; в воздухе витает сладкий запах женского парфюма, кажется, что-то из "Диор" – слишком въелся в рецепторы, вызывая раздражение. Это не его номер, но он пустой, словно ждал, когда придут: оставят пиджак в коридоре, скинут ботинки там же, а по пути в ванну стянут белую взмокшую на спине рубашку, докинув галстук до той самой кровати. Штаны останутся на пороге в маленькую комнатку со спертым от влаги воздухом. Он включает воду, подставляя лицо под теплые струи воды и давая им намочить белые выжженные краской волосы. Голову снова пронизывает игла с каким-то едким веществом, заставляя дрожать всем телом и часто моргать глазами от попадающей в них воды. Выходит из ванной, нацепив на бедра полотенце, и бредет в спальню. Смахивает по пути с комода единственную рамку с фотографией, где его тело безликой тенью стоит рядом с улыбающейся парочкой. Треск разбивающегося стекла бьет по голове, от чего он падает на колени в опасной близости от осколков. Хватает ртом воздух, проводя ладонью по груди и опускаясь ей к паху, сжимая его через полотенце. Опирается рукой об пол, наклоняясь над фотографией, а другой проводя пальцем по лицу парня чуть ниже его самого, сжимающего ладонь миниатюрной девушки. Кусает губы от злости, поднимаясь на ноги. Шкаф с одеждой оказывается перерыт слишком быстро; вещи летят на пол, падают украшения из ящиков, пока не подбирается идеальный комплект – идеальный и в то же время ужасно отвратительный для него. Тонкие чулки чудом не рвутся на ногах, платье едва ли достает до кромки этих самых чулок, а грудь обтягивает бархатистая ткань, некрасивыми складками сморщиваясь там же. На шею вешается цепочка – золотая и тонкая, ложась на острые ключицы; глядишь и порваться сможет, если неловко дернуться. Тушь, красная помада цвета не дозревшей вишни и туфли размером меньше, чем надо, но это не волнует, оставляя пальцы выпирать из открытых носков. - Я красивый… я же красивый? – спрашивает у зеркала, опираясь об него руками. Кривит губы в усмешке от жалости к самому себе, и с двумя шагами назад падает на широкую кровать. Сводит колени, проводя ладонями по внутренним сторонам бедер и слизывая ужасно противную на вкус помаду. Едва касается своего возбуждения, обтянутого ужасно неудобными женскими трусиками, в которых толком ничего не помещается. Ему кажется, что руки на теле не его, они принадлежат тому, кому давно принадлежит его сердце. Мираж в голове не уходит: пухлые губы, ослепительная улыбка, такая редкая и родная, и глаза… холодные и затягивающие. . Кёнсу возвращается слишком рано для самого себя, обнаруживая дверь не запертую на ключ. На пороге ботинки большего размера, пиджак, а чуть дальше - рубашка. Все валяется, что совсем непривычно. Давно забыто. Кровать смята, а возле нее валяются туфли; хаос в виде перевернутого шкафа тоже не остается не замеченным. Обходит осколки, вытаскивая из-под них фотографию, где лицо Лухана заляпано кровью, совсем свежей, как отмечает Кёнсу. Вздыхает тяжело, ослабляя удавку да шее и скидывая галстук на кровать. Лухан сидит на полу на кухне, подперев собой один из шкафчиков; прижимает колени к груди и расцарапывает кожу на колене, где капроновая ткань распорота, пускает стрелки по икрам. Кёнсу садится рядом, обнимая его за плечи и притягивая к себе: гладит по взлохмаченной макушке, проводя ладонью по слишком гладкой щеке, обнаруживая парой секундами спустя липкие красные разводы помады. - Тебе придется уйти, - тихо говорит Кёнсу, чувствуя, как голос пропадает. Ответа нет, он и не нужен – все ясно, как ясный день. Лухан здесь никому не нужен. И весь этот маскарад лишь для того, чтобы попытаться доказать самому себе непонятно что. И то тщетно. - Скажи… ты правда ее любишь? - Правда. - Ты врешь самому себе, - Лухан подтягивается вверх, размытыми глазами вглядываясь в его глаза и беря лицо в ладони. – Ты обманываешь. - Нет, - Кёнсу хмурится, пытаясь отстраниться, но его лишь сильнее дергают на себя, приближаясь к губам и касаясь их. Настойчиво, отчаянно. Кёнсу выдыхает через нос, вцепляясь в его плечи, когда Лухан сминает его губы еще раз, размазывая красную помаду по его идеальным губам, над ними; мажет по щеке и снова возвращается к губам, встречаясь с едва уловимой отзывчивостью. - Не любишь, - выдыхает он, касаясь его лба. Кёнсу врет самому себе, но ничего не хочет менять. Может просто устал, а может просто пытается убежать. Убежать от самого себя. Лухан натягивает на лицо болезненную гримасу, пытаясь превратить ее в улыбку: получается слишком жалко. Поспешно встает, останавливаясь на месте. Не контролирует себя. Стакан с водой летит в район раковины, разлетаясь тысячью осколками вокруг, заставляя Кёнсу вздрогнуть и зажмуриться, закрывая уши руками. Смех Лухана, истерический и глухой, заполняет пустоту в воздухе, а у Кёнсу от него только сильнее дыра в груди расходится. Лухан уходит. Может до следующего срыва, а может навсегда.