Инвалид

Пить таблетки оказывается невыносимо сложно. После той битвы вся жизнь Всемогущего превращается в одно огромное почасовое принятие терапии, потому что одной таблеткой меньше - и он уже не способен дышать. Пережить огромное колличество операций и восстановиться хотя бы чуть-чуть кажется уже нехилым достижением. Но когда всю жизнь ты закрываешь глаза на свою слабость и борешься через силу, вечно наступая на глотку и отплясывая на тоненьком, дрожащем лезвии, внезапное осознание, что ты больше так не можешь - ранит. Тошинори дышит тяжело, когда чисто из вредности, из болезненного непринятия пропускает пару тройку таблеток. Потому что он еще стоит чего-то. Потому что ещё не поздно и потому что ему не нужны эти гадкие пилюли, чтобы быть Символом Мира. Стоит ли говорить, что на следующий день его отвозят в неотложку. – Вы, господин Всемогущий, заботились бы о себе хорошенько. А то ведь странно было бы выбраться из передряги, а потом загнать себя в могилу своей же глупостью. – странноватого вида врач смотрит через стекла своих окуляров, что делают его темные глаза неприлично огромными. Тошинори кашляет и покладисто кивает, потому что иголка в руке неприятно шкребет вену и ему, честно, все равно, что ему сейчас говорят. Суть он эту улавливал слишком часто, чтобы она не отпечаталась выжженной надписью где-то на сетчатке. Тошинори Яги больной инвалид, он понял, понял, но на принятие этого факта оказывается нужно слишком много времени. У относительно молодого Тошинори этого времени слишком мало. Уже. Время идёт, Тошинори наконец-то находит преемника, которому сможет передать силу, а ещё теперь преподает в Юуэй. Учит детей, юных и слабых, как профессионально и добровольно вдевать голову в петлю, как затягивать до опасного давления, а в последний момент находить опору во внезапно взявшейся под ногами табуретке. Со смертью играть учит. Судьбы вершить – судьбы, которые никому не дано вершить – учит. Ни одна из этих мыслей не уходит дальше его головы, потому что так думает жалкий инвалид, оставшийся от былого героя. Был бы собой, тем, прошлым, всемогущим - не нес бы такую дизмораль. – Вы, Всемогущий, заботились бы о себе больше. – Тошинори отвлекает низкий бесцветный голос. Айзава-сенсей смотрит на него сверху вниз, потому что Тошинори сидит за компьютером в своей сдутой форме, а Айзава стоит. В руках у преподавателя платок, который он протягивает, и до Всемогущего не сразу доходит. Только когда он наконец переводит фокус внимания на свои ощущения, которые привык глушить, он и чувствует железистый привкус, сопровождающийся вязкой влажностью на подбородке. Он кровь уже не просто отхаркивает, она поднимается сама и льётся непрерывным потоком. – Спасибо, – говорит. Рукой принимает платок и протирает подбородок. – Я забочусь, не беспокойтесь. Говорит, чтобы отстали. Потому что, честно, очень надоело. Все говорят заботиться о себе, но никто почему-то не берет в рассчет, что заботится о сломанном себе, неспособном себе, бесполезном себе - тяжело. До сжатого лёгкого. До истерики. До смерти. Зачем ему поддерживать это дряхлое, ненужное, жалкое тело, если он больше не может того, что мог раньше? – Вы, Всемогущий, думаете очень громко и мрачно настолько, что я бы использовал вас как отпугиватель непутевых детей, – Тошинори вздрагивает, когда понимает, что Айзава никуда не ушел, стоит на месте и сверкает своими красными, уставшими глазами. – Мне вот интересно, вы мне врать совсем не старались, или все ваше окружение настолько слепое? Тошинори хмурится, потому что Айзава говорит что-то совершенно непонятное для его мозга. А ещё все вокруг почему-то подозрительным образом плывет. И чернеет. Очухивается Тошинори, по очевидно яркому запаху медикаментов и горизонтальному положению, в медпункте. Очухался и бог с ним, думает, значит не время ещё. В голове пульсирует болью, как если бы в висок ввинтили саморез, а потом, на кой-то черт, по нему молотком долбили, пуская трещины во все стороны. Желудок, а точнее его отсутствие, отзывается острой пустотой. И Тошинори честно уже не способен отличить, ему больно потому что он инвалид, или потому что идиот. – Ты таблетки свои пил? – безразличный голос врезается в саморез и тревожит без того потрескавшиеся остатки мозга. Тошинори морщится и глаза отводит куда-то в сторону, так, словно Айзава прямо таки ему в них и смотрит. Молчит. – Понятно. А вчера? Всемогущий молчит опять. Во рту сухо, в глазах мутно. Айзава вздыхает, выходит и оставляет в тишине, пустоте и холоде. Тошинори поворачивает голову в сторону окна и смотрит на плывущие по голубому небу облака. Мягкие, теплые и воздушные. Думать ни о чем не хочется. Даже о том, как он устал. Но приходится. О том, что становиться инвалидом тяжело. О том, что терять то, ради чего жил, тоже тяжело. О том, что становиться обузой больно. О том, что все вокруг обязательно посчитают своим долгом посочувствовать, а потом поторопить, потому что ну сколько же можно хандрить? О том, что ни один не подумает, что учиться жить по новой - дело не трёх недель. О том, что пустоту, как буквальную, так и фигуральную, заполнять бывает нечем. И некем. О том, что заботится о бесполезной оболочке сложно. О том, что список таблеток, расписанных по часам, ощущается как клетка собственной беспомощности. О том, что когда больно - боль хочется просто выключить. О том, как хочется просто умереть. Дверь скрипит ещё раз. Тошинори даже голову не поворачивает, сил нет. Он нихрена не жрал, потому что жрать без желудка сложно, его морозит и он хочет спать. Он не тратит силы на поворот головы. Когда его берут под шею, он пугается и почти шарахается, но обхватывают его крепко. Айзава ловко перекладывает подушку и облокачивает голову Всемогущего о нее, чтобы тот принял сидячее положение. На тумбе рядом стоит стакан воды, в руках мужчины сумка Тошинори. В глазах ни сострадания, ни боли, только красный блеск. – Вытащи, пожалуйста, нужные таблетки. Ты их носишь, я же знаю. Тошинори пробирает то ли от озноба, то ли от этого тона. Мягкого, ленивого. Собственная сумка в чужих руках кажется не такой уж инородной. Только вот тянуться к ней не хочется совсем. – Чего вам нужно, Айзава-сенсей? Мы же с вами, вроде как, не ладим. – Всемогущий голову опускает, челка смешно падает и мешает, в рот лезет. Айзава руку тянет и убирает волосы, немного за уши, немного назад, руку на голове задерживает, словно погладить хочет. Пододвигает табуретку и сам копается в сумке, вытаскивая разные пластиковые блистеры и парочку стекляшек. – Ты со мной может и не ладишь, а я с тобой не ладить не планировал. Тошинори смеётся слабо, даже не утруждается прикрыть рот рукой, как обычно делает. В этой форме. Айзава достает точно те таблетки, которые Яги должен был выпить некоторое время назад. У Тошинори нет сил удивляться. Откуда Айзаве знать? Но он откуда-то знает. Это, неожиданно, приятно. – Сам выпьешь или мне передать их рот в рот? – Айзава не грубит. Говорит мягко, спокойно, с ленцой и подчёркнутой стабильностью. Ни один звук не уезжает выше или ниже положенного. Айзава странным образом передает свой уверенный настрой. Пальцы только, заметно, слегка подрагивают. Цветастые пилюли предлагают. Всемогущий забирает горсть таблеток и кладет на язык, чуть не поперхнувшись, когда запивает их водой. – Будет смешно, если когда нибудь я умру от того, что подавился таблетками. Столько денег и все насмарку. Айзава игнорирует, забирает стакан из чужих рук и ставит на тумбу. Думает немного, сидит, руки сцепив в замок и смотрит куда-то сквозь. Говорит: – Ел ты когда в последний раз? – Не помню. Тошинори в слова ничего не вкладывает, потому что правда не помнит. Ему каждый прием пищи как долбанная пытка, тошнит потом весь день, на кой черт вообще питаться, если в итоге одни проблемы? У него нет сил ежедневно ещё и эту боль терпеть, всему есть предел. Айзава не вздыхает, не отражается в его глазах и разочарования, осуждения или ещё чего-то, что так любят использовать все вокруг, считая, что Тошинори выбрал все вот это вот дерьмо. Считая, что так они лучше всего поддержку окажут. Айзава просто кивает, закономерно как-то, словно этого и следовало ожидать, поднимается и идёт к выходу. – Я принесу немного еды из столовой, отдохни пока, но я бы попросил не засыпать, потому что не уверен, не умрёшь ли ты. И закрывает дверь. Тошинори смеётся.