Пигмалион и Галатея

Первая встреча       Его звали Сасори. Так случилось, что он родился в семье творчески одаренных людей: по отцовской линии из поколения в поколения передавалась скульптурная мастерская отца, где, уже будучи ребенком, он видел, как у него на глазах из-под руки мастера (часто - отца) выходили дивные музыкальные инструменты, невиданные животные и люди удивительной красоты. Мать была художницей и, ко всему прочему, имела потрясающе прекрасный голос. Часто, устроившись за дверью, мальчик наблюдал, как она поет, готовя завтрак, или расписывает красками поделки отца, то и дело улыбаясь. Сасори развивали с раннего детства. Поэтому никто не удивился, когда выяснилось, что он — одаренный ребенок, юный скульптор (не без других творческих наклонностей), достойный унаследовать мастерскую и продолжить дело отца.       Сасори учился в лицее с искусствоведческим и гуманитарным уклоном. С ровесниками у него не слишком ладилось: он предпочитал старые, но крепкие узы дружбы с Комуши, другом детства, тысячам новых. Вообще друзей он заводить не умел: только-только он готовился раскрыть человеку свое сердце, как выяснялось, что к Сасори этот человек относится гораздо проще. Никто не был виноват в том, что Сасори слишком сильно привязывается к людям, и Сасори это знал, но легче от этого не становилось. Это причиняло ему боль, и он решил держаться в стороне.       И потом, уж больно ему досаждала шумная, суетливая жизнь своих сверстников. В своей работе скульптора он не любил суеты, не любил суеты и в жизни. Они не сторонились его, скорее он их: ему не нравились их разговоры ни о чем, их шумные гулянки после школы, их легкомысленное отношение к жизни и друг к другу. Он не держал на них зла, но сердцем понять их не мог.       Однако дистанция, отделяющая его от людей, углублялась и беспокоила его. Так он обрел привычку наблюдать за людьми: так можно было, ни к кому близко не привязываясь, научиться хоть как-то понимать их поступки — одним удивляться, другие оправдывать или осуждать, третьими любоваться… Любоваться. О, как ему хотелось найти в своем сердце место для тех, кем он мог бы любоваться… Вот и теперь он, выходя из мастерской, думал об этом. Чтобы успокоить мысли, он прошел по тропинке, ведущей в небольшой, но густо разросшийся сад, на который выходил один из выходов мастерской. Сад был густо засажен яблоневыми и вишневыми деревьями, которые так прекрасно цвели весной большими белыми и крошечными нежно-розовыми цветами. Ему с детства нравилось наблюдать, как приятно пахнет росистой травой по утрам, как днем спешат по делам муравьи вдоль тропинок, как вечером небо и листва меняют свой цвет: до заката – на золотисто-розовый, после — на голубовато-лиловый. Природа успокаивала его, и он давно заметил, что она растворяет в себе все его тяжелые и печальные мысли.       Но на этот раз он увидел в саду то, чего не ожидал: прекрасную девушку примерно одного с ним возраста. Ее волосы отливали розовым в красном свете вечернего мартовского солнца… Но что это?! — эта девица, не раздумывая, пыталась сломать цветущую ветку! Вот одна, затем вторая, третья… Голову Сасори разрывали две мысли: «Или спрятаться за кустами и понаблюдать за ней… или сейчас же прекратить это кощунство!» Он уже было выбрал второе и праведном гневе двинулся ей навстречу, как вдруг…       И тут он вспомнил, что совершенно не умеет общаться с окружающими, и особенно — с девушками. И особенно… с красивыми девушками. Было неприятно признать это, но он уже успел признаться себе, что эта сомнительная особа была просто красавицей: широко раскрытые зеленые кошачьи глаза, пышные короткие светлые волосы, отливающие розовым в свете солнца, стройная хрупкая фигурка… и эта просто пугающая жизненная энергия её уверенных неловких движений. Всё это никак не способствовало тому, чтобы он мог завязать разговор, а уж тем более отчитать ее. Он решил позволить себе поразглядывать ее еще немного, а тираду оставить до следующей встречи (которая непременно состоится, если он сможет за ней пронаблюдать). За сими намерениями (как всегда, очень разумными, но не очень-то отважными) он засел под прикрытием розового куста.       Ну вот, теперь он может спокойно рассматривать ее, не боясь быть замеченным… «Ну вот: она уже лезет на дерево!..» Ее действия вызывали в нем тихий ужас, но… В них была какая-то своя сила жизни, отважная, непредсказуемая и очень живая. Он ни разу не лазал по деревьям за всю свою мальчишескую жизнь. Любоваться деревьями, даже говорить с деревьями — обычное дело, всегда пожалуйста! Но ему и в голову не приходило, что на них можно лазать. Он невольно поймал себя на мысли, что сам бы хотел —ну, может, разок когда-нибудь — сделать то же самое. То, чего художники так ищут — быть с жизнью «на ты» — оказалось так доступно вот этой, совершенно дикой, но, без сомнения, прекрасной девице — и недоступно ему.       Ему даже на миг показалось, что она сама является частью этого цветущего дерева, с ее необыкновенными волосами, зелеными глазами и…по-муравьиному проворными движениями - при этой мысли он рассмеялся сам себе. Вот подул легкий ветер, и ее волосы всколыхнулись вместе с листвой…       И он понял: теперь он нашёл того, кем будет любоваться.