Cosa Nostra

Знаете, я из числа людей, которые, когда в них стреляют, будут стрелять в ответ.

      Гаспаро направляется в сторону автомобиля, чтобы покинуть это чёртово кладбище. Он машет рукой Граво и Лудвико, чтобы они ехали за ним. Остановившись возле машины, омега хватается за ручку, но дверь не открывает. Гаспаро упирается глазами в сторону той части кладбища, на которую не ступал ни разу. За почти десять лет так и не смог найти в себе силы, чтобы навестить одинокую могилу. Только отец мог побороть в себе скорбь и печаль.       В нём ещё слишком свежи воспоминания о том дне, когда он лишился важной части своей жизни. В один миг всё разрушилось, как карточный домик. И до этого их семья была нестабильной, а Гаспаро, в силу возраста, не мог этого понять и быть готовым к тому, что она рухнет. Перед глазами картинки прожитого времени быстро меняются, и омега никогда не сможет привыкнуть к тому, что теперь он совершенно один.       Гаспаро трясёт головой, чтобы прогнать подобные мысли, и усаживается на переднее сиденье автомобиля. Омега внимательно смотрит на Салвеццо, который, кивнув Граво, направляется в сторону машины. Нужно что-то делать. Гумон Ша приехал не просто так. Он хочет забрать Долоре, чего допустить нельзя. Ни при каких обстоятельствах Гаспаро не допустит этого. Ему нужно лишь немного времени. Как только он разберётся со всем дерьмом, каждому, кто вхож в Ямагути Гуми, въезд в Италию будет запрещён. Каждого японца со своей земли изгонит, искоренит.       Салвеццо тоже огорчён приездом Намджуна. Гаспаро давно не видел его таким злым и расстроенным одновременно. Солдат садится рядом и заводит автомобиль, но видно, что мыслями он сейчас не здесь.       — У нас два варианта, — омега понимает, что машина — не то место, в котором стоит обсуждать подобные вещи, но времени очень мало. Нужно использовать его с умом. — Либо вы покидаете Италию, снова бежите, либо после назначения я объявляю ему войну.       Эспозито нервно ведёт плечом, поджимая губы, и даже не смотря на Гаспаро. Проблема в том, что Долоре не станет бежать. Опять. Ему эти прятки уже так сильно надоели, что уже тошно. Да и Салвеццо в постоянном напряжении от этого. Порочный круг запущен самим Америго, хоть, Гаспаро уверен, отец не хотел этого. И отдавать ребёнка в лапы монстра — тоже не хотел.       — Намджун успокоится только в гробу, Салвеццо.       Эспозито это понимает. Знает. А ещё он знает Долоре. Он ненавидит смерть, убийства и то, с чем приходится сталкиваться каждый день в Коза Ностре. Долоре не может выносить ту жизнь, которую живёт, но и променять её на что-то другое не решается, зная, что, только умерев, станет свободным. От клятвы, от Гумон Ша, от обязанностей и вечного страха, преследовавшего его по пятам.       — Мне жаль, — тихо начинает Гаспаро. Они никогда не поднимали эту запретную тему и старались её избегать, чтобы не травмировать друг друга ещё больше. — Мне очень жаль, что так получилось, Хосок.       Салвеццо кивает, вздрогнув на собственном имени, которое не слышал почти восемь лет. Оно для него закрыто, спрятано. Гаспаро нарёк его новым, итальянским, под стать солдату. Он уже и забыл того себя, который был в Японии. Того Хосока больше не существует, есть только Салвеццо и его долг перед Коза Нострой и Америго Конти, который дал шанс на крохотное спасение. И то оказалось очередной ловушкой.       — Мне тоже, Тэхён. Мне тоже жаль, что мы доставляем неудобства, — остановившись перед светофором, Салвеццо поворачивает голову в сторону Гаспаро, смотрит на него и никому никогда не признается, что насмотреться не может. — Всё сложилось так, как сложилось. Этого не изменить.       — Неудобства — это когда трусы застряли, а в том, что происходит, нет вашей вины. Даже слушать подобное не стану.       Гаспаро опускает глаза вниз, силясь осознать, что, едва став Доном, ему необходимо начать войну. Такую, какую Коза Ностра ранее не видела. Ему хочется разбудить ту ярость, что раскалённым железом течёт в крови. Хочется необузданной бурей обрушиться на тех, кто посмел даже подумать о том, чтобы идти против него. Гаспаро вырвет сердца всем грешникам и взвесит на собственных весах. Сожрет каждого неугодного порочного лжеца. Он здесь и Царь, и Бог, и Судья. Пора напомнить Италии о том, кто истинный владелец этих земель. Гаспаро Де Фамиглио Конти ничто не остановит на его пути.       К поместью они подъезжают довольно скоро, не прошло и часа. На входе его встречает Чонгук, готовый в любую минуту подставить свое плечо, но Гаспаро качает головой. Сейчас он как никогда преисполнен желания уничтожить всех, кто встанет перед ним и попытается остановить. Буря, наконец, достигла своего апогея и готова разверзнуться в момент.       Гаспаро уверенно пересекает двор, направляясь к дому. Мысли, как потревоженные шершни, шумят в голове и разрабатывают план мести. Он поднимается в теперь уже свой кабинет, оставляя дверь открытой, и ожидает тех, кому доверяет больше, чем себе. Постепенно помещение наполняется людьми. Сначала напряженный Салвеццо, разминающий шею, заходит, а следом за ним встревоженный Долоре, ни на шаг не отходящий от брата.       Гаспаро опирается руками о стол, наблюдая, как Чонгук, остановившись на входе, мечется, не понимает, может ли переступить последнюю грань, отделяющую его от тайн Коза Ностры. Омега следит за каждым действием, не предпринимает попыток развеять сомнения, которые, он уверен, крутятся на повторе. Конти ждёт, какое же решение примет Чонгук, пропуская Граво и Лудвико. Чон смотрит на то, как все рассаживаются по местам, и не знает, есть ли ему там место. Стоит ли делать шаг в новую неизвестность? Стоит ли Гаспаро того, чтобы, отказавшись от своей привычной жизни, окунуться в кровь, боль и слёзы?       И он делает шаг. Закрывает за собой дверь, оставаясь на месте и поднимая глаза на Гаспаро. На лице омеги проскальзывает довольная ухмылка, после чего Конти опускается на своё законное место, на котором сидит впервые. Он поглаживает подлокотники, удобнее устраивается в кресле отца, которое теперь его. Складывается ощущение, словно омега примеряет не свою роль. Но это то, что его по праву. То, к чему его готовили всю жизнь. Нет сомнения, что он там, где должен находиться.       Чонгук присаживается на самом краю, выбирает роль наблюдателя, осматривает каждого, кто находится в кабинете. Ему не по себе от того, какие взгляды бросают на него. Гаспаро не выгнал, а значит, остальное волновать его не должно.       — Итак, — Гаспаро складывает ладони на столе в замок, закусывает губу и наклоняется ближе. Кресло определённо нужно купить новое. — У нас две проблемы — крыса, убившая моего отца, и чёртов Гумон Ша, решивший, что может нарушать договор, когда ему вздумается. Сегодня состоится Совет, на котором я официально займу положенное мне место Дона. Я даю вам три дня, чтобы подготовиться.       Люди, собравшиеся в кабинете, непонимающе переглядываются. Граво прочищает горло и берёт на себя ответственность задать интересующий всех вопрос:       — К чему?       На лице Гаспаро растягивается хищный оскал. Омега откидывается на спинку кресла, вальяжно раскинув руки.       — К войне.       Присутствующие замирают. Чонгук раскрывает глаза шире и не верит. Не понимает, зачем устраивать войну, если Гаспаро и так станет Доном. У Чона слишком много вопросов, которые он не решает задать при других, лишь следит за реакцией. Салвеццо непробиваемой стеной сидит и кивает на слова омеги. Очевидно, он поддерживает решение Гаспаро, а Долоре неверяще качает головой. Чонгук не знает, кто такой Гумон Ша и почему окружающие на него реагируют подобным образом. Граво лишь устало вздыхает, двигает ладонью, словно отмахивается от назойливой мухи. Лудвико неожиданно вскакивает с места, отчего Чонгук дёргается. Остальные привыкли. Росси хлопает ладонью по столу и, наконец, прерывает тишину:       — Правильно, мальчик мой! Покажи этим бастардо, кто здесь хозяин, а то распоясались!       Гаспаро громко смеётся, прикрывая глаза. Не важно, насколько идея отвратительная, Лудвико поддержит его всегда. И это греет сердце, хочется поделиться этим. В очередной раз он делится всем с Чонгуком. Просто смотрит на него, впитывает принятие и наслаждается им. Гаспаро и не думал, что чьё-то одобрение для него так важно, практически жизненно необходимо.       — Что ты будешь делать с Гумон Ша? — Долоре говорит тихо, но твёрдо. Во все глаза смотрит на Гаспаро. — Убьёшь?       — Я ещё не решил. Пока отложим это, через пару дней решим. Но то, что оставаться и приезжать в Италию ему запрещено, даже не обсуждается. Граво, сообщи Намджуну, что в ближайшее время он должен покинуть страну. В ином случае я расценю это как неуважение.       Даже дети знают, что пятнадцатый закон Омерты не даст ослушаться и проявить неуважение к Дону. Это карается очень жестоко, тем более, если касается семьи Конти. Каждый из них имеет единственный порок, который ни вырвать, ни избавиться от него, ни сгубить изнутри, — гордыню. Семья Конти на многое могла закрыть глаза, особенно в приятном расположении духа, но никогда не простит задетую гордость. Ещё во времена Моэрто головы на плечах не держались у тех, кто пытался унизить или оскорбить Дона. Америго, а впоследствии и Гаспаро, переняли эту жестокую стратегию.       Омега поднимается на ноги, поправляет пиджак и смотрит на консильери.       — Граво, подготовь необходимые документы и пригласи Совет к семи, — Гуалтиеро кивает, записывает в телефон распоряжение и тоже поднимается со своего места. — Лудвико, мне нужна вся информация по передвижению Жакоба за последнюю неделю. Не важно, как, но ты должен узнать даже то, сколько раз в туалет он ходил.       Росси, с улыбкой на лице, подскакивает, прикладывает ладонь к виску и шуточно отдаёт честь, чтобы через мгновение скрыться из кабинета.       — Салвеццо, усилить охрану поместья, и Граво, на тебе документы, за которые отвечаешь головой. Они ещё не готовы. Долоре, у нас план «б».       Долоре поджимает губы, явно недоволен тем самым планом, который они придумали несколько лет назад. Он покидает помещение, не говоря ни слова, Салвеццо неизменно следует за ним.       — Как только Намджун ответит, сразу звони.       Гаспаро даёт последнее наставление консильери, после чего остается в кабинете один на один с Чонгуком. Капитан встаёт со своего места, медленно подходит к омеге, словно боится того, что его сейчас выгонят, оттолкнут без шанса на возвращение. Он мягко и аккуратно дотрагивается до чужой щеки, поглаживает её трепетно, точно впервые касается нежной кожи. Чонгук улыбается краешком губ, когда Гаспаро не убирает ладонь от лица, а подставляется под неё, глаза прикрывает и выдыхает.       Чону не хватает Гаспаро, даже когда тот находится в его руках. Внутри капитана сидит страх, что когда-нибудь им придётся расстаться. Возможно, навсегда. Законы Омерты безжалостны, как и сама Коза Ностра. Чонгук не то что не готов, он не собирается отпускать Гаспаро от себя. Они связаны друг с другом судьбой, привязаны друг к другу самыми крепким цепями. Ни отодрать, ни отлепить, ни разлучить. Эту мантру он повторяет себе каждый раз, стоит только подумать о том, в какой ситуации они находятся. Чон более чем уверен в том, что единственный способ разойтись — смерть. Ничто больше не имеет такой власти над ними.       — Поговорим?       Гаспаро кивает и нехотя отстраняется от Чонгука. Он смотрит своими чёрными глазами, и капитан в тысячный раз убеждается в том, что внутри омеги столько нерастраченной любви, что хочется забрать его себе целиком и полностью.       — Что именно ты хочешь узнать?       Гаспаро рукой указывает на более удобные кресла, на одном из которых Чонгук уже сидел. В тот день ему казалось, что его жизнь полностью разрушена. Прошло всего несколько дней, которые доказали ему, что нет, не разрушена, а только начинается. Теперь в Чонгуке нет тех страха, боли и разочарования. В душе Чона штиль, спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, которую даёт один омега. Конти присаживается на то место, где ранее сидел Америго, и смотрится на нём так гармонично и правильно, что Чонгук нарадоваться не может. Гаспаро отныне на своём месте, там, где должен быть, и отчасти даже счастлив.       — Почему я здесь, Тэхён?       Омега вздрагивает, услышав своё имя. Он не слышал его, казалось, так давно, что оно и забылось среди череды событий. С тех пор, как правда вскрылась, им не удавалось всё обсудить. Гаспаро не из тех людей, которые любят выяснять отношения, и приступает к разговорам только в том случае, если ему что-то непонятно. Чонгук — исключение. Всегда им был. Он позволяет ему слишком много, но не сказать, что Гаспаро это не нравится.       — Я не знаю. Тебя не должно быть тут. Я узнал всё от тебя, в тот день, когда мы поехали к полковнику Киму, — Гаспаро говорит твёрдо, впрочем, как обычно. Он смотрит в глаза расслабленно. Перед ним всего лишь Чон, которого он знает с головы до пят. — Сам был неприятно удивлён, давно мы с отцом не ссорились, как тогда.       — Зачем я нужен ему? Если я как-то мешал, он мог бы меня просто убить, никто даже не узнал бы.       Чонгук хмурится. Ответы на все вопросы есть только у Гаспаро. Он не может уложить в своей голове всю информацию, она никак не помещается. Омега на умозаключение капитана усмехается и качает головой. Но его усмешка какая-то горькая, болезненная.       — Для моего отца не было ничего выше законов. Он никогда не смог бы тебя не то что убить, даже пальцем коснуться. Ты для него — табу, тем более твоя смерть. К тому же, разве не ясно, зачем он устроил всю эту игру? Во-первых, ему было весело, ему нравилось наблюдать и за тобой, и за мной. А во-вторых, — Гаспаро замолкает ненадолго, глаза отводит в сторону и задумчиво опирается подбородком в ладонь, поставив ту на подлокотник. — Во-вторых, он хотел тебя припугнуть, чтобы ты сам ушел, раз он повлиять на это не мог.       Чонгук кивает и откидывается на спинку кресла, прикрывая веки. Америго Конти определённо самый странный человек, которого капитан когда-либо встречал. Никогда не знаешь, что у него на уме и что он задумал.       — А Салвеццо?       — А что Салвеццо?       — У вас же что-то было?       Чонгук, открывая глаза, поворачивается в сторону омеги, пристально смотрит на него, замечает, как Гаспаро снова качает головой, запускает ладонь в кудри, пропуская пряди меж пальцев. Конти опускает взгляд снизу, свободной рукой начинает перебирать край пиджака.       — Было, конечно, — Гаспаро грузно выдыхает, складывает руки на груди и, наконец, переводит взгляд на Чона. Капитан не может разобрать в них ничего, словно Конти закрылся от него чёрной стеной. — Он был моей первой любовью. Сейчас я понимаю, что это была банальная влюбленность в человека, с которым я проводил очень много своего времени. Когда отец привёз Долоре и Салвеццо из Японии, то я взялся за их обучение.       Гаспаро словно окунается в то время. Вроде смотрит на Чонгука, но видит не его. Конти вспоминает, как учил альфу держать стойку, стрелять, некоторым приёмам, которые знал сам. А потом и вместе они начали посещать различные места для развития как физических, так умственных способностей. Поначалу они мало говорили, так как их знания английского были весьма скудны, а языки друг друга ещё не выучили. Постепенно Салвеццо привыкал к новой жизни, людям, правилам, стабильно три раза в неделю с нанятым для него и Долоре учителем изучал итальянский, чтобы потом практиковаться с Гаспаро.       — Это произошло не сразу, не было такого, что в один момент я проснулся и понял, что люблю его. Чем больше мы проводили времени вместе, тем больше я интересовался им, замечал то, за что глаз не хватался ранее. Из-за разницы в возрасте — почти десять лет — у нас было не так много тем для разговоров, я старался использовать любой предлог, чтобы поговорить с ним. Мне особо не с кем было общаться, так что его компания стала для меня глотком свежего воздуха. Мне нравилось слушать его, особенно если он говорил про Америку. Салвеццо всегда хотел уехать туда, где он чувствовал бы себя комфортно.       В силу огромного числа запретов подавленность никогда не покидала сердце Гаспаро. Она была рядом, делала его уязвлённым и никчёмным. С Долоре изначально отношения были плохие. Омега ревновал брата к другому человеку, возмущался, что к ним присоединился третий, и слышать это Гаспаро давалось тяжело, ведь он просто хотел иметь друзей, о которых так много говорили в школе.       — В шестнадцать я признался себе, что Салвеццо стал для меня больше, чем просто друг или солдат. Он это, конечно, понимал, поэтому говорил мне, что я ещё слишком мал для него, что мне надо подрасти. В почти восемнадцать возраст никого не остановил, и мы начали тайно встречаться. Не хотели никому говорить не только потому, что Долоре не принял бы, но и потому, что хотели сохранить хоть что-то своё, личное, никому неизвестное. Но, разумеется, всё тайное становится явным рано или поздно.       Долоре тогда не разговаривал с ними три недели. Непонятно, как хватило выдержки, но держался он стойко. Вспоминая то время, в груди Гаспаро теплеет. Для него те месяцы, которые они с Салвеццо проводили в его комнате, целовались до покрасневших губ и усилившегося аромата, мечтали однажды бросить всё и уехать, были наполнены радостью и счастьем от первой любви с привкусом яблочной жвачки. Они делились секретами, плакали в руках друг друга и смеялись тоже вместе. Мягкая улыбка с губ Гаспаро пропадает.       — Когда отец узнал об этом, он обрадовался, но не так, как привыкли нормальные люди. Не тому он радовался. Его счастье убило всё, что мы строили, в одночасье.       — Сынок, и чего же ты желаешь? — Америго медленно поднимается со своего места, которое вскоре унаследует его единственный сын. — Деньги, власть или твоя омежья сущность пересиливает и ты хочешь любви?       Насмехается. Конечно, насмехается над собственным ребёнком, однако это уже не так сильно задевает. Ни одна мышца на лице не дёргается, Гаспаро стоически держит его. Он ведь Сотто Капо, иначе просто невозможно, недопустимо.       — Я знаю, что творится в твоей прекрасной головушке, и хочу тебе показать, какая любовь должна быть в твоей жизни, — мужчина подзывает омегу подойти ближе. Гаспаро, конечно, слушается. Не может не. Толстая дубовая дверь отворяется, бесшумными шагами к ним направляется Салвеццо. Солдат сдержан, глаз не поднимает, признаёт в молодом господине превосходящего его самого человека, подчиняется ему. Змеиный шёпот проникает в уши, ластится по венам, отравляя. — Посмотри на него, Гаспаро. Прикажи ему встать на колени, поцеловать ноги. Прикажи, сынок.       Внутри омеги буря бушует. Она разрастается, сносит всё на своем пути, сдавливает внутренние органы. Гаспаро трясёт мелкой дрожью. Это всё неправильно, но озвучить это ему не разрешат. Более того — накажут. И хорошо, если только его самого. Поэтому он, стиснув ладони в кулаки, приказывает:       — Встань на колени.       По Эспозито видно, что это явно не то, чего он ожидает от своего молодого господина, но перечить ему не в силах. Сначала на одну ногу, потом на вторую, глаз всё ещё не поднимает. И перед юношей стоит на коленях его будущий солдат. Часть его семьи, близкий друг, первая любовь. И если Америго этой властью наслаждается, радуется, как дитё: подпрыгивает, громко хохочет басистым смехом, хлопает в ладоши; то Гаспаро разрушается изнутри.       Его зверь молчит, и слова не скажет, нос не сунет. Не его пара, не ему разбираться с этой унизительной сценой. Однако Гаспаро это жалит, до жути обидно, что сам он любит, а зверь — нет. И даже не защищает то, что омеге дорого, важно и любимо той юной, наивной любовью. Его жизнь ему не принадлежит, и сердце — тоже.       — Это не всё, дорогой. Давай же, — гадкий голос продолжает нашёптывать на ухо то, что не хочется ни слышать, ни говорить. Сердце разрывается, кровью обливается от вида своего любимого на коленях. Гаспаро понимает, что творится, но ничего не может с этим сделать.       — Целуй мои ноги.       В конце Гаспаро предаёт даже собственный голос. Дрожит. Его самого колотит от того цирка, что устраивает Америго. А Салвеццо целует. Сначала правый ботинок, после — левый, оставляя влажные следы на дорогой коже. Тёмная макушка возле ног, при желании её можно коснуться. И Гаспаро желает, однако нельзя.       В голове набатом бьётся красное нельзя. Много чего в жизни Конти-младшему нельзя: проявлять чувство сострадания; одеваться в слишком открытую и обтягивающую одежду; драться вне тренировочных стен; использовать своего зверя по отношению к старшим, именно к Дону. Он обязан быть послушным омегой для своего отца и грозным, беспощадным тираном для врагов; обязан быть интересным для высшего общества и строгим к своей семье; обязан держать спину ровно, голову высоко и никогда, никогда не прощать обид, измен и предательств. Обязан быть тем, каким в своих глазах его видит Америго.       — Видишь, Гаспаро? Смотри внимательнее и слушай. Салвеццо, поднимись, — солдат поднимается на ноги, но голову всё ещё держит опущенной, позволяет над собой издеваться. — Чем ты обязан моему сыну?       — Своей жизнью, именем и будущим, — отчеканивает солдат. Как и всегда. Только наедине позволяет себе добавить в голос нежность, мягкость. Перед Доном только строго, быстро и по существу.       На плечи Гаспаро опускаются тяжёлые ладони, сжимают их. Горячее дыхание обжигает шею. Юноша отводит взгляд на ковёр, рассматривает узор, пытается абстрагироваться от происходящего вокруг, но его грубо хватают за щёки, поднимают лицо и шипят, словно в голове. Уже нет того смеха или радости. Одна лишь непроглядная холодная тьма, окутывающее и так замершее тело омеги.       — Смотри, Гаспаро, какой должна быть любовь. Запомни это на всю оставшуюся жизнь, сын мой, — хватка на щеках усиливается, зубы впиваются в кожу изнутри, слюна скапливается во рту. — Только такая любовь должна быть. Преданная, как псина твоя японская. Хранить верность, сидеть у твоих ног, вылизывать пол, по которому ты ходишь. Безмерная и искренняя. Чем ты отплатишь моему сыну за всё, Салвеццо?       Выделяет имя, данное отнюдь не Богом, не матерью или отцом. Имя, данное ему сыном Америго, его кровью и плотью. Имя, что никто не должен опорочить. Имя, закреплённое за ним вместе со званием.       — Всем, господин.       — Подними глаза свои на то, что должно быть для тебя роднее и ближе, чем бросившие тебя родители. Важнее, чем брат, сват и супруг. Дороже, чем миллионы евро на твоём счету. Твой господин и хозяин. А ты, Гаспаро, смотри на него, и запоминай. Моё единственное благословение стоит перед тобой, и сдохнет тоже рядом с тобой, иначе жить ему незачем больше будет. Понял меня?       Омега слегка кивает и не может взгляд отвести от Эспозито. Смотрит так, будто видит его впервые в своей жизни. Чёрные волосы, прищуренные глаза, тонкие губы. Незнакомец перед ним не вызывает былого восхищения, любви столь крепкой и чистой. Он вызывает в мальчишке только злость, ненависть, отторжение и разочарование. Ни при каких условиях, не таким способом. Не в этой ситуации. Ни в жизни. Отныне Салвеццо солдат в его глазах. Все его мечты разрушились здесь и сейчас. И в этот момент молодой господин понимает, что Коза Ностра — место гибели надежды. Возможно, её здесь и не было никогда, а Гаспаро сам рад обманываться.       Чонгук, конечно, понимал, что между Гаспаро и Салвеццо что-то было, но не думал, что они находились в отношениях. Он не знает, как реагировать на всю ситуацию. С одной стороны, всё в прошлом и сейчас их ничего, кроме работы, не связывает. Гаспаро уже взрослый человек, который волен делать всё, что ему угодно, и никто, в том числе Чонгук, не может указывать ему, с кем работать, встречаться и любить. С другой стороны, капитана всё же задевает то, что Салвеццо постоянно рядом с омегой, учитывая то, что Эспозито, как думается капитану, личный телохранитель Гаспаро. Чон смотрит на омегу и пытается понять его, принять его чувства и прошлое, от которого не скрыться и его же не скрыть. Конти делится с капитаном настолько личным, доверяет ему, не лжёт, а открыто рассказывает всё. Стоило только спросить, как Гаспаро перед ним открывается, точно книга. Читай, не хочу.       — Ты сказал, что Долоре не одобрил бы ваши отношение с Салвеццо. Почему? Я думал, у вас хорошие отношения.       Омега поджимает губы, качая головой.       — Так было не всегда. Первые несколько лет после того, как они приехали из Японии, Долоре старался меня избегать. Я ему не нравился, ему в принципе мало что нравилось. Он очень ревновал Салвеццо ко мне, бился в истериках, если брат много проводил времени со мной, сбежал из дома, когда узнал, что Салвеццо мне нравится, — Гаспаро снова улыбается. Долоре был таким маленьким, несмотря на то, что Конти сам младше Эспозито. — Всю жизнь они с братом были вдвоем против всего мира, а тут нарисовался я. На самом деле, я его понимаю. Человек быстро привыкает к такому, как Салвеццо.       — А какой он?       Не то чтобы Чонгуку это интересно, но это интересно Гаспаро. Капитан видит, как горят глаза Конти, как он полностью окунается в свои воспоминания, такие приятные и важные для него самого. Как бы ни было больно слушать, с каким трепетом Гаспаро рассказывает обо всем, с каким теплом отзывается о прошлой любви, Чонгук не в силах прервать это. Он хочет, чтобы омега был счастлив. Не важно, как. Главное, чтобы он улыбался. Это единственное, что имеет значение для капитана.       — Ты чувствуешь себя важным и нужным. Ты для него — приоритет. Он готов сделать для тебя всё, что ты попросишь, на руках тебя носить и даже, как понимаешь, ноги целовать. В прямом и переносном смыслах. Салвеццо один из лучших людей, которых я когда-либо знал.       Это больно, конечно. Чонгук старается улыбнуться, но получается из рук вон плохо. Ему искренне хочется радоваться за Гаспаро. От всей души. Однако сердце с каждым словом пронзает всё глубже и глубже. Чон смотрит на омегу, пытается не пропустить любые эмоции, которые проскальзывают на его лице. Конти поглаживает себя по колену, словно оттирает видимую только для него пыль. Глаза его опущены, в ответ на Чонгука не глядит. Наверное, это и не к чему. Он сейчас внутри себя, в то время, когда был более беззаботен, чем сейчас.       — Я надеюсь стать для тебя тем, о ком ты будешь говорить так же.       Чонгук задерживает дыхание. Не знает, позволено ли ему вообще сейчас говорить о себе. Он не уверен в том, что ему в принципе позволено. Кто он? Кем его видит Гаспаро? Нужен ли ему?       Гаспаро посмеивается низким приятным смехом, который Чонгук обожает. Конти поднимается со своего места, подходит ближе к капитану и кладет ладонь на его щёку. Большим пальцем любовно гладит, улыбка на губах омеги снисходительная, словно Чон ребёнок, который не понимает то, что ему говорят. Гаспаро наклоняется, чтобы оставить легкий эфемерный поцелуй на лбу Чонгука.       — Мне нужно готовиться к собранию Совета. Поговорим позже.       Смотря вслед Чонгуку, Гаспаро стирает улыбку с лица. Конти не хочет, чтобы Чонгук здесь находился. Ему не место среди этого дерьма. Гаспаро не желает ему зла, не хочет, чтобы Чон страдал. А рядом с Конти это обязательно случится. Омега даже боится представить, что будет с капитаном, когда тот узнает о Сокджине. Примет ли его так же, как и самого Гаспаро? Принял ли и его, Конти, Чонгук? Взвесил все «за» и «против»? Понимает ли, на что он идёт? Готов ли ко всему, что его ждёт?       С момента смерти Америго прошло не больше недели, а Коза Ностра уже находится в хаосе. Не в привычном для неё положении. Гаспаро ощущает, как все стервятники готовятся слететься на него и обглодать его кости. Но он этого не допустит. Он подходит к окну, складывая руки за спиной. Смотрит на всех свысока. Он должен быть на вершине, чтобы никто не смог навредить тем, кто важен для него. Особенно Чонгуку. Капитан хорош в своём деле, но в Коза Ностре он слишком лёгкая мишень. Гаспаро уверен, что как только он представит Чонгука, то начнётся настоящая бойня. Чона придётся оберегать тщательнее, чем сейчас. Для других он всё ещё никто. Но не для Гаспаро.       Будет разумнее отправить Чонгука подальше от всего. Возможно, это лучший вариант. Гаспаро не переживёт, если с капитаном что-то случится. Его единственная брешь, слабое хрупкое место, в которое будут бить все, кому не лень. Но как? Как отпустить его от себя? Да и захочет ли Чон его покинуть? Омега поджимает губы, отвернувшись от окна.       Гаспаро не знает. Время всё расставит по местам.

***

      Гаспаро оглядывает себя в зеркале, приглаживает кудри и кивает сам себе. Убедившись, что он выглядит не просто хорошо, а идеально, омега покидает гардеробную и сталкивается в дверях с Граво. Консильери рукой направляет Конти в сторону кабинета, в котором собрались те, кого ещё предстоит поставить на колени. Этим Гаспаро планирует заняться в первую очередь.       Он готовит себя к самому ужасному. Сегодня Гаспаро, наконец, станет Доном и сможет направить Коза Ностру в нужное русло. Омега уверен, что он — лучшее, что случалось с Коза Нострой. В приоритете у него наказать тех, кто уничтожает её, разрушает изнутри, заставляет её гнить. Он отомстит за себя, свою семью и задетую честь.       Гаспаро ступает мягко, бесшумно. Он, точно чёрный лебедь, плывет, рассекает воздух своими расслабленными шагами. Конти не обращает внимание ни на кого. Граво тенью двигается за ним, не отсвечивает, сливается со стеной.       Омега поправляет манжеты на рубашке и предстаёт перед Капо. Все они одеты с иголочки, на лицах играют различные эмоции: Лудвико посылает ему поддерживающую улыбку, которая хранит в себе отцовское тепло; Дулиайло с напускным безразличием поднимает на Гаспаро свои тёмные глазища; Жакоб нетерпеливо дергает ногой, поджидает момент расплаты; Масо прищуривается, губы поджимает; Алберто снисходительно кивает ему в приветствии, рукой почесывает подбородок, оглядывает его с носа до головы. Гаспаро льстит такое пристальное внимание. Он почтительно наклоняет голову вперёд, подходит ближе к столу. Гуалтиеро занимает своё место по правую сторону от главенствующего кресла.       — Рад вас видеть в своём доме, надеюсь, вас встретили по достоинству, — пока ещё Капо Бостоне осматривает стол, на котором расположились закуски и вина. Проводит рукой по кудрям, заправляет их за ухо и задорно хлопает в ладоши. — Думаю, всем понятно, зачем мы здесь находимся. Что ж, не будем тянуть.       Де Лука подрывается со своего места, отчего стул с громким стуком бьётся об пол. Лицо мужчины покрывается красными пятнами, словно вот-вот лопнет, если не выскажется. Он грузно роняет ладони на стол, опирается на них, из-под лба глядит на мальчишку перед собой. Гаспаро недобро усмехается. Так вот кого Жакоб выбрал себе в союзники. Омега не сомневался. Масо всегда был несдержан, только дай повод.       — Раз уж ты соизволил наконец явиться, — яд плещется изо рта Капо, покрывает все поверхности в комнате, отравляет воздух. — Какого чёрта мы вообще здесь? Явно не для того, чтобы голосовать за тебя.       Гаспаро никак не реагирует на выкрики альфы, смотрит точно в глаза. Внутри него тоже пусто. Там не осталось ничего — ни жалости, ни сожаления, ни обиды. Ни, уж тем более, страха. Ничто уже не имеет такого значения, как это было ранее. Конти не требуется разрешение или поддержка, ему не нужны сожаления людей, их сочувствие, мольбы и крики. Отныне Гаспаро Конти сам приоритет, и ничего, кроме его жизни и Коза Ностры, его боле не интересует.       — Щенок, да что ты знаешь? — мужчина брызжет слюной, кричит, что есть мочи, стучит по столу тяжёлой рукой. Зверь омеги чувствует чужую агрессию и реагирует на неё моментально — готовится к ответной атаке. — Что ты, ди путтана бастардо, можешь сделать? Я не позволю угробить семью какой-то багашиа! Не пока я жив, слышишь, бастардо? — губы Гаспаро растягиваются в опасном охотничьем оскале. Он медленно поднимается с места, тягучей походкой направляется к рассерженному мужчине, который нисколько его не страшит. Конти жил среди самых опасных людей всей Италии. Он сам является страхом Коза Ностры, вызывает ужас в глазах людей, оставляет после себя кровавый след на истории Сицилии. Масо Де Лука для него очередная цель, мишень. Жертва.       — Тогда мне придется убить тебя, Капо Де Лука. Как ты на это смотришь? — под этой давящей на лёгкие энергией Масо сжимается изнутри. Сердце пылает страхом за свою жизнь, Гаспаро не остановится ни перед чем на своём пути. Он не раз доказывал свою беспощадность, и не прочь доказать её снова. И снова. До тех пор, пока каждый не предстанет перед ним на колено. Пока не покажут и не докажут свою преданность ему и Коза Ностре. Зверь мечется, просится выйти, разорвать обидчика в клочья. Не хочет оставить и живого места на человеке, что оскорбил честь всего рода Конти. Желает избавить это грешное, грязное место от ещё одного рта, что способен произносить вслух такие вещи. — Ты смеешь оскорблять свою семью и меня, Гаспаро, сына Америго Конти, преемника Дона и Сотто Капо. Мою мать, Конти Лиён, урождённую Ким Лиён. Моего отца, покойного Дона Америго, сына Моэрто Конти. Коза Ностру, наше дело. Каждого, кто находится в этой комнате, ты унижаешь своим неуважением к тому, что строилось годами. Вот теперь плати за свои грехи. Плати и плачь.       Масо багровеет от переполняющих его эмоций. Злость. Ненависть. Бессилие. Страх. Это всё превращается в какофонию и мешает нормально воспринимать реальность. Альфа понимает, что даже если и встанет против Гаспаро, то не выдержит этой борьбы. Ни физически, ни морально, ни материально. Ему не позволит возраст выстоять такой бой. Конти слишком хорош во всём, за что берется. Да и Америго взрастил в своём преемнике невероятной силы зверя, что раньше не встречался на пути уже немолодого альфы. Что уж говорить о том влиянии, которое имеет семья Конти. Капо недоволен нынешним положением дел, но, как бы сильно он ни хотел, ничего изменить не мог. Смерть Америго поставила крест на любые поползновения в сторону трона, что возвёл бывший Дон для своего сына.       Гаспаро поворачивается спиной к Масо, знает, что сил не хватит нанести удар. Омега разводит руки, сверкает улыбкой, глядит на Капо, чтобы до всех, наконец, дошло. Смерть рядом, дышит в затылок. При любой попытке помешать Гаспаро, каждый окажется в её объятиях.       — Готов ли ты, Масо, восстать против меня? Готов ли ты бороться, что есть силы, за своё? — с каждым словом Конти приближается к давно знакомому альфе. Аура Гаспаро ощущается кислинкой на языке и оседает в горле комом. Она осязаема, прочна, пугающа. Её след не исчезает, копится в напряжённом воздухе, мешает дышать. — Готов ли ты отдать последнее за свои идеи и нести их дальше, возлагая всю ответственность на себя? Готов ли ты умереть за каждого члена своей семьи? Готов ли ты бороться за Коза Ностру и её приоритеты? Готов ли мир склонить перед собой? Готов ли хоть кто-то из вас душу Дьяволу продать за семью?       Америго может гордиться своим сыном, который защищает честь отца и всех своих близких. Но, к сожалению, уже слишком поздно, и эта гордость задушила молодого омегу, чей смысл жизни давно потух без шанса вернуться к жизни. Не осталось былых обид, разочарований, злости, лишь одна непроглядная тьма в сердце и пустота на душе. Не умеющий любить родитель вырастил такого же безжалостного и безразличного ребёнка, что искал одобрения в глазах родного человека. И не нашёл его там, поэтому научился обходиться без него. Не знающий пощады Гаспаро Конти стал тем, кем страшился и одновременно желал стать, — лучшей версией своего отца. Как бы сильно он ни хотел, даже после смерти Америго, его мнение всё ещё важно. И сейчас Конти-старший не стал бы препятствовать деяниям сына. Даже если он идёт против своей семьи.       — Я готов. И я пойду. Вы ждали зверя, вот он — я.       В комнате повисает тишина. Она своими колючими лапами загребает остатки самообладания себе. Одновременно с этим её мягкие локоны вьются вокруг тела, придают уверенности больше, чем когда-либо. Совет, собравшийся сегодня ради будущего Коза Ностры, сидит молча. Ни одна живая душа не двигается. Гаспаро обходит раскрасневшегося альфу, пальцами проводит по его плечам и пристально смотрит на всех присутствующих. На устах Конти играет хищная, устрашающая ухмылка.       — Дражайший совет, я понимаю ваши опасение на мой счёт. И, будем честны, они оправданы. Я не горю желанием пускать вам пули в лоб, всё-таки мы семья. Однако, в связи с последними обстоятельствами, я не побоюсь это сделать, восстань вы против меня, — Гаспаро похлопывает ладонью по плечу Капо, отходит от него и снова присаживается во главе стола. — В ваших руках дальнейшая судьба Коза Ностры. Я уважаю каждого из вас по личным причинам, согласен принимать ваше мнение в дальнейших планах и действиях Коза Ностры. Все мы давали клятву и пока её не нарушали, так давайте не будем разводить войну, в которой ни один из вас не одержит победу. Закон Омерты гласит, что бизнес — превыше войны. Тем более, если вы хотите положить головы к моим ногам, не обязательно идти таким путём. Надеюсь, все здесь это понимают.       — Гаспаро, побойся Бога, — по комнате расползается тягучий, завораживающий голос Дулиайло Ганно. Мужчина вальяжно снимает с ладоней кружевные перчатки, аккуратно складывает их на столе перед собой и поправляет пиджак, прекрасно сидящий на нём. — Ты меня разочаровал, конечно, — лицо Дулиайло искажает в подобии грусти: брови заламывает, поднимает вверх; уголки губ опускает, подчеркивает свой возраст; глаза раскрывает. — С твоей стороны неразумно угрожать четырём могущественным семьям не только этого острова, но и страны, тем более бросать им вызов. Ты здесь на таких же правах, как и все мы.       Это служит пусковым крючком. Конти реагирует так, как учил его отец — выпускает зверя, срывает все цепи, открывает его для всех. И упивается тем, как огонь начинается бежать по венам. Гаспаро расслабляется, разрешает зверю обрушить на Совет все свои ярость, силу и давление. Он упивается тем, с какой скоростью его зверь настигает каждого Капо, как они вмиг меняются, как начинают корчиться так, что зубы сводит. Масо падает первым. Глухой звук заполняет комнату вместе с запахом китайской розы. Удушающий аромат просачивается в лёгкие альф и омеги, перекрывает им возможность нормально дышать, проникает глубоко под кожу. Гаспаро наслаждается тем, какую невыносимую боль доставляет окружающим, даже если некоторые из них любят его, как сына. Сегодня его ничто не остановит.       — Не суди да не судим будешь. Не вам говорить, на что я имею права, а на что — нет. Не вам решать, кто я такой. Моё имя — Гаспаро, сын Америго Конти, законный представитель семьи Конти и единственный наследник Америго, сына Моэрто Конти. Я сам выбираю, что мне нужно, и сам беру то, что хочу, — омега поднимается на ноги, голову задирает, смотрит на них. Возвышается над ними, главенствует. Ощущает свою власть, наконец-то утоляет жажду, однако это вовсе не предел. Отныне Коза Ностра имеет нового Дона, готового ради неё снести все стены и баррикады. Ни перед чем не оступится, по головам привык ходить. — Преклоните передо мной колено или умрите.       Звучит приговором. Масо, не способный двигаться под воздействием чужого зверя, захлёбывается слезами. Не медля ни секунды на колено встает Лудвико. От всего сердца принимает Дона. Жизнь ему свою в кровавые руки вверяет. Алберто так же быстро опускается со своего стула на пол, позволяет проявить Гаспаро силу по отношению к нему, принимает столь сильного лидера, способного привести ещё больше, чем уже есть. Дулиайло же кривится от смеси крови и желчи в своём рту, полуоткрытые глаза направлены на Гаспаро, ищут в нём что-то. И, видимо, находят, раз, сползая со стула, он падает на колени, опускает голову.       Лишь Жакоб, держась обеими руками за стул, не нарушает свои принципы. Это раззадоривает ещё больше, отчего Конти направляет всего зверя только на Кусто, своего дядю. Свою единственную кровную семью, но не ждёт. Подходит ближе, давит сильнее, глаза Жакоба закатываются, голова откидывается назад, сам Капо сидит из последних сил. Однако ломать людей оказывается очень приятно. Несмотря на то, что голова буквально раскалывается, Гаспаро не отпускает. Бьёт ножку стула, и альфа падает на пол. Обездвиженное тело у ног омеги даёт понять, что на сегодня хватит демонстраций. Запирает довольного зверя внутри снова, до тех пор, пока не потребуется. Чувствует, как тот облизывается, языком кровь с зубов смывает, скалится довольно, порыкивает от удовольствия. Граво впервые за вечер двигается. Безмолвно шагает к телу, проверяет пульс, краешком губ улыбается. Дает понять, что жив.       — Рад, что мы разобрались.       Гуалтиеро отходит от Жакоба, ухмылку Гаспаро ловит глазами и кивает.       — Сегодня, пятнадцатого мая, Совет вынес решение: Гаспаро, сын Америго Конти, назначается Доном Коза Ностры, клятва будет дана в течение трёх дней в поместье Конти перед Советом, солдатами и Коза Нострой. С момента клятвы даётся двадцать восемь дней для назначения Капо и нового состава Совета. Консильери Дона Гаспаро становится Граво Гуалтиеро. Решение пересмотру и обжалованию не подлежит.       Каждый в Совете понимает, что Гаспаро от своего не отступится. А Коза Ностра и есть всё, чего желает молодой господин. В мире, где правит хаос, назначен новый король. Он занимает своё законное место, голову прямо держит, любого на свой крючок нанизывает. В Италии нет человека, не знавшего о бесчинствах сына Америго, и их страх — самый сладкий плод для Гаспаро. Он им упивается, на языке вкус ощущает и облизывается. Страха жителей Италии маловато для такого монстра, как Гаспаро Конти.       Совет безмолвно покидает кабинет, оглядываясь на Жакоба, которого солдаты уносят. Каждый может оказаться на его месте, и никого не ждёт пощада. Собрание нужно было для закрепления своей власти. Чтобы все запомнили раз и навсегда — Гаспаро не знает слово нет, в его руках сила и мощь. Ему не знакомы слабость и бессилие. Он идёт вперёд, невзирая на других. Свой путь держит, и никому не разрешено на его пути стоять.       Гаспаро медленно опускается на стул, сутулится, всё напряжение отпускает. Долгожданное звание не приносит удовольствия, не когда он знает, что убийцы его отца на свободе.       Держа на руках умирающего отца, единственного члена семьи, Гаспаро не верил в то, что он остаётся один на один с этим миром. Что бы он ни говорил, Конти не готов. Чертовски не готов взвалить на себя такую ответственность. То, к чему его готовили двадцать два года его жизни, стало тем, к чему он оказался не готов. Гаспаро умеет наводить страх, сеять хаос и поднимать шум. Он может любую шею собственными руками свернуть, кожу содрать да зверем унизить, но Коза Ностре нужен не злой дух, не проклятье, ей нужна опора. То, чего Гаспаро Конти дать не в силах. В его жизни слишком мало вещей имеют стабильность, и вносить в Коза Ностру раздор — то, чего хочется меньше всего.       Надолго остаться наедине у Гаспаро не получается. В кабинет просачивается тонкий душистый аромат омеги. Дулиайло подходит к своему прежнему месту, аккуратно хватая оставшиеся на столе перчатки под пристальным взглядом чёрных глаз Гаспаро. Дон осматривает мужчину, словно видит его впервые в своей жизни. Ганно посылает ему тень полуулыбки и опускает голову, выказывая своё уважение к новому званию Гаспаро. Не важно, искренне или нет, за столько лет службы Дулиайло Ганно никогда не подводил, не предавал и, уж тем более, не воевал. Он не шёл против семьи Конти, когда ещё его супруг был жив и являлся частью Совета. И он не стал идти против, когда занял место мужа. Все пятнадцать лет своей деятельности Дулиайло не отставал и всегда помогал. Уважение Гаспаро к этому омеге хоть и невелико, но точно от всей души.       Ганно собирается снова покинуть комнату, однако останавливается и поднимает взор на Гаспаро. В нём нет желчи, зависти или укора, которые он пытался показывать ранее. Возможно, там лишь толика жадности.       — Поздравляю, — Ганно смахивает с плеча прядь волос и машет ладонью, но Гаспаро его останавливает и задаёт вопрос, мучивший его всё собрание:       — Вы один из немногих, кто поддержал моего отца в желании представить меня в качестве Капо Бастоне. Почему? Я понимаю, почему сейчас Вы не хотели это сделать, но тогда?       — Гаспаро, мальчик мой, кому, как не тебе, знать, каков Америго, если чего-то хочет. В этом ты похож на него. Тогда моё несогласие не имело смысла, я пять лет находился в Совете, меня никто не воспринимал всерьёз, всего лишь омега, который занял пост мужа, не более. Мне было выгодно поддержать решение Америго, сейчас всё изменилось.       Дулиайло расслабленными шагами подходит ближе, вальяжно присаживается на место рядом с Гаспаро и закидывает ногу на ногу. Ганно размеренно натягивает на ладони перчатки, тонкими пальцами их поправляет. В его движениях столько уверенности, что дух захватывает. Гаспаро действительно восхищён.       — И дело отнюдь не в твоём или моём положении. Я заслужил место Дона не меньше, чем ты, возможно, даже больше. И, если бы не ты, я уже им был. В нашем положении, как омег, есть одно преимущество — никто не ожидает, что мы можем дать отпор. И я могу тебе его дать, могу потребовать пересмотра решения, как бы ни утверждалось обратное, — Дулиайло выразительно переводит взгляд на Граво и усмехается. — Я могу восстать против тебя и навести смуту, однако я потеряю много того, что заработал честным, долгим и упорным путем. Это не то, к чему я стремлюсь. Возможно, ты сдохнешь раньше меня, и тогда я смогу занять положенное мне место во главе Коза Ностры, а возможно, нет. Не в моих правилах тягаться с соперником, который слабее меня, тогда пропадает весь азарт. Если тебе понадобится мой совет, двери поместья Ганно всегда открыты для тебя, стоит только заплатить. И платить придется сполна, Гаспаро. Я не твой союзник, но и не враг. Помни об этом, когда будешь переступать порог моего дома.       — Я вас услышал. Этого более чем достаточно.       — Рад служить вам и Коза Ностре.       Дулиайло поднимается на ноги и почтительно кланяется, после чего вновь покидает кабинет, оставляя за собой намёк на угрозу, которая лишь раззадоривает Гаспаро. Да, Дулиайло весьма занимательный человек.       Гаспаро откидывает голову на спинку кресла, прикрывает глаза. Это был тяжёлый разговор. Гаспаро понимал, что придётся использовать зверя, однако прибегать к этому желания не было. Как бы то ни было, когда человеку говорят, что иного выхода нет, он найдёт его. И страх — отнюдь не самое лучшее решение в его случае, но полностью оправданное. Либо ты, либо тебя. Находясь среди убийц, воров и равнодушных ко всему, кроме денег, людей сложно сохранять рассудок.       Гаспаро тяжело вздыхает, протирает лицо руками и зарывается ладонью в кудри. Страх — чувство неполноценное, присущее тем, кто много из себя не представляет, не имеет власти. Достаточно контроля, чтобы держать ситуацию в своих руках. Страх — нечеловеческое желание убежать, спрятаться, всеми силами оградиться от тех или иных травмирующих событий. Страх — подавляющее чувство, чувство разрушения и погибели. Гаспаро уже давно чужд страх, однако он знает, как это может влиять на людей, их мысли и действия. Сейчас все крысы будут собираться вместе, чтобы ощущать хоть толику власти, и попытаются напасть. Особенно сейчас, в самое уязвимое для Коза Ностры время. Новый Дон не может допустить подобного, нужно собрать все силы и показать этим челядям, кто хозяин и господин. Отец должен знать, что все его труды и силы не напрасны.       В кабинет заходит Салвеццо. Он оглядывает Дона, кивает в знак уважения и подходит ближе столу, сложив руки за спиной. Гаспаро даёт знак рукой.       — Поздравляю с новым званием, Дон Гаспаро, — Салвеццо почтительно кланяется на девяносто градусов, держит положение в течение минуты и разгибается. Его орлиные глаза частично сверкают счастьем. Эспозито знает, каким трудом далось это кресло Гаспаро. Сколько тот вложил своих сил, времени и частей своей души. Салвеццо не может не уважать Гаспаро не только как Дона, но и как омегу. Он восхищается каждый раз, когда видит прямую спину, острый взгляд, невероятную красоту. Альфа был сражён ею годами ранее, и сейчас сражён не меньше. На секунду он забывает о том, зачем вообще пришел. Напускная расслабленность заставляет зверя внутри сжаться, он желает успокоить, пригреть на своей груди, окружить своим ароматом, приласкать хищника. Но разум Салвеццо знает, что это уже невозможно. Иногда он всё равно не сдерживается. — Через полтора часа встреча с китайцами.       Омега трясет головой в усталости.       — Я помню, поеду с теми, кто на смене. Ты поезжай к полковнику, он должен быть здесь, когда я вернусь. Нужно обсудить дальнейшее сотрудничество с ними. Не думаю, конечно, что они отвалятся, но господин у них другой уже, — Гаспаро поднимается со своего места, приглаживая костюм, и берёт в руки планшет, до этого лежащий на столе. Салвеццо хмурится на слова Дона, делает шаг ближе.       — Попрошу Долоре, я поеду с тобой.       С уст Конти срывается смешок. Он отрывает взгляд от документов, открытых на экране, и переводит его на солдата, вопросительно поднимает бровь. Салвеццо часто бывает непокорным, лезет с никому ненужными советами и частично отрицает влияние самого Гаспаро, но потом он, как послушный сторожевой пес, опускает голову и подчиняется. Не может не.       — Ты забываешься, Салвеццо. Это не предложение, я не жду твоего мнения. Это приказ, который ты обязан выполнить. Или ты так не считаешь?       Эспозито виновато опускает глаза, больше не смотрит на омегу. Всё, что в его силах, — это кивнуть, отступить и, перед тем как уйти, бросить с тоской:       — Прошу меня простить.       Гаспаро проводит языком по зубам и, следом за солдатом, покидает кабинет. В последнее время, в связи со случившимся, Салвеццо перестаёт контролировать свою натуру. Конти не нужны защита, поддержка и всё то, что предлагает альфа. Это уже не имеет значения. Отец уже мертв, как и мать, а вместе с ними умер и сам Гаспаро. В его жизни теперь существует только Коза Ностра и Чонгук. И только они имеют ценность в глазах Гаспаро. Как бы прискорбно это ни звучало — в его жизни мало того, чем он трепетно дорожит. Ничто не должно сбивать его с пути.       Дон покидает поместье в удручающем настроении. Садится в машину, направляясь на встречу. Он откладывает планшет в сторону, наблюдает за сменяющимся пейзажем за окном. Сталкиваясь глазами с Чонгуком, стоящим у ворот, Гаспаро чувствует дрожь в пальцах. Ещё никогда он не ощущал себя таким живым среди преданных ему людей, роскоши и богатства. Помимо Коза Ностры и забот о ней, в жизни молодого господина есть ещё кое-что. Нечто, затмевающее собой небо и звезды, горы и моря, любовь нуждающихся и полагающихся на него людей. Кровь, много крови, бесчинств, жестокости. Омега надеется, что подобное не затронет Чона. Капитан не заслуживает того, чтобы страдать. Единственное, что Гаспаро понимает, — он не поступит с Чонгуком так, как Америго поступил со своей женой.       Гаспаро не сможет. Он не сможет даже подумать о том, чтобы убить своё собственное сердце, что находится в руках Чонгука. Смерть альфы уничтожит всякий смысл. Омега заставляет себя закрыть глаза в попытке успокоиться. Он не заплачет. Слезы для слабаков, а Гаспаро не слабак. По крайней мере не такой, как Америго. Да, Конти-старший взрастил в сыне свою копию. Ничем не сломленный, строгий, чётко знающий свою зону ответственности, принципиальный и идущий по головам. Гаспаро восхищаются настолько сильно, насколько и ненавидят. Он никого не оставляет равнодушным. Вместе с этим Гаспаро ни при каких обстоятельствах не сможет причинить вред своей паре. А Чонгук его. Весь, полностью, до кончиков волос. Убьёт каждого, кто посмеет его тронуть или посмотреть как-то не так. Его единственная, настоящая семья, и он останется ею, даже если рядом и не будет. Гаспаро похож на своего отца, однако горы свернет, мир разрушит, правила столетние изменит, но Чонгук будет жив. Лишь одни руки способны причинить боль Чонгуку — его, руки Гаспаро. И ничьи боле.       Он бьёт себя по щекам, пытается прийти в чувства, однако крик водителя, резкое торможение и свист шин не дают это сделать. Автомобиль начинает заносить.       — На нас напали, требуется подкрепление!       Водитель, кричащий в рацию, пытается вырулить в другую сторону, отчего Гаспаро едва ли не падает. Он полулёжа достаёт пистолет и, опираясь на одну руку, привстаёт, выглядывает в окно. Несколько пуль впечатываются в бронированное стекло, застывая в нем, отовсюду слышатся звуки стрельбы, заглушающие всё остальное. Перед глазами проносятся события почти десятилетней давности. Гаспаро не даёт им себя захватить, открывает окно и начинает стрелять в ответ. Даётся это плохо, потому что автомобиль продолжает петлять под градом пуль, но омега не сдаётся. Гаспаро Конти не сдается никогда. Ещё пара выстрелов, и одна из машин, преследующих их, начинает крутиться. Прямо в шину. Через секунду она уже переворачивается, взрываясь. Гаспаро торжествует. Он больше не ощущает давления, наоборот, — входит во вкус погони. Омега перезаряжает пистолет и вновь высовывается из окна, продолжает бойню. Живым от него не уйдет ни один из смертников, что решил на него напасть. Как самонадеянно!       Одна из пуль преследующих задевает его плечо. Гаспаро со стоном, выпущенным через сжатые зубы, падает обратно на сиденье. Он хватается за раненую кожу, чувствует собственную кровь на пальцах и злится сильнее. Резкий поворот. Колесо пробито. Водитель начинает материться, пытаясь остановить автомобиль.       Машина, покрутившись несколько раз, сокрушительно кренится в бок и падает. Стёкла дверей от мощного столкновения расходятся паутиной. Гаспаро, ничем не закреплённый на сиденье, ударяется головой о крышу автомобиля, спина впечатывается в дверь. Из грудной клетки выбивается весь воздух, перед глазами расползаются белые пятна.       — Дон, вы как? — с переднего сиденья раздаётся кашель, перемешанный со стоном. Водитель, хоть и пристёгнут, удар пережил с очевидными повреждениями.       — Жив, нужно преподать им урок.       Гаспаро пытается принять стоячее положение, что удаётся с трудом. Краем уха улавливает то, как водитель пытается связаться с поместьем, чтобы позвать на помощь, однако не обращает на это внимание. Вне машины же не раздаётся ни звука, словно преследователи ждут, когда добыча сама пойдет в руки, что Конти и собирается сделать.       — Ждите здесь, я осмотрюсь, — бросает водитель, прежде чем попытаться выбраться из повернутой набок машины, но, видимо, не успевает и приподняться, как раздаются десятки выстрелов, и альфа замертво падает обратно в салон.       Дон, глянув на мертвеца, проверяет патроны. Осталось порядка одиннадцати, ещё одна обойма из четырнадцати пуль и нож, прикрепленный к лодыжке. Негусто. Скорее всего машин-преследователей около четырёх. Может, больше. Неизвестность раздражает Гаспаро, а плечо ноет. Сделав глубокий вдох, Конти поднимается на ноги, быстро выглядывает и делает пару выстрелов. Времени на прицеливание нет, выходов отступления — тоже. Выйти из машины он может только сверху, откуда начинают раздаваться выстрелы. Они не стреляют по дну, значит, не нужна его смерть.       Когда наступает тишина, Гаспаро снова вылезает, но не успевает даже разглядеть что-то, как чувствует удар по затылку. Он обмякает, ощущает, как ускользает сознание, и последней его мыслью было то, что если бы Салвеццо поехал с ним, ничего подобного не произошло бы.

***

      Салвеццо смотрит уходящему Гаспаро вслед, сжимая кулаки до боли. За столько лет в Коза Ностре Эспозито научился смирению. Он никогда не станет для Гаспаро чем-то большим, тем, кем он был для него ещё три года назад. Салвеццо понимает, что они изменились, мир вокруг них изменился и их взгляды на отношения — тоже. Он не может заставить себя злиться на Гаспаро. Альфа зол только на себя. Не справился, не получилось, не дотянулся. Всё, чем остаётся довольствоваться, — быть рядом. Хоть как. Солдат, друг, соратник. Внутри Салвеццо расползается разочарование. Он качает головой и направляется на выход, чтобы добраться до полковника Кима и его супруги. Салвеццо не знает, как Гаспаро будет объясняться перед Чонгуком, да и это не должно его волновать. Но волнует.       Усаживаясь за руль, Салвеццо закуривает. Давненько этого не делал. Он затягивается, впуская в лёгкие дым, помогающий расслабиться. Эспозито выруливает на трассу, чтобы не пересечься с Гаспаро — не готов сейчас его видеть. Салвеццо не может понять себя. Он знает, что Гаспаро их отпустит. Омега всегда пренебрежительно отзывался о законах, не чтил их от слова совсем, они не имели для него ценности, поэтому Конти не станет их насильно удерживать, однако Долоре не пойдёт за братом. Они оба привязаны к Гаспаро по-своему.       Любовь — то, то держит Салвеццо. Она своими нежными, мягкими руками обвила сердце солдата без шанса на спасение. Салвеццо изначально понимал, что Гаспаро для него — красная зона, запретная, на которую вступать строго запрещено. Но позволил себе эту слабость. Перешагнул пропасть, разделяющую их, и в неё же упал.       Салвеццо заводит автомобиль и выезжает за пределы поместья. Всё, чего ему сейчас хочется, — это забыться, абстрагироваться от происходящего. Время не лечит, не помогает принять и понять. Всё так же болит. Каждый день. Солдат привык к ней, в какой-то степени оберегает эту боль, не позволяя ей уйти и оставить его, как это делали все в его жизни. Он яростно хватается за неё, лишь благодаря ей он ощущает себя живым. Всё ещё. И Салвеццо уже не видит себя без боли. Она стала для него по-настоящему важной частью жизни, неотъемлемой. Без неё Салвеццо сам не свой. Она стала его спасением.       Телефон, лежащий во внутреннем кармане, вибрирует, оповещая о входящем звонке. Салвеццо достаёт его, бросая взгляд на экран. Долоре. Альфа не хочет ни с кем разговаривать. Он сбрасывает звонок, откидывает телефон на соседнее сиденье и вытаскивает наушник из уха, чтобы его никто не беспокоил. Блаженная тишина становится его отдушиной. Салвеццо устало вздыхает. Только сейчас приходит осознание того, что это конец. Раньше альфа думал, что Гаспаро перебесится и вернётся, что они всё преодолеют и будут вместе, как тогда. Наивно было полагать, что ничто не встанет у них на пути.       Глядя на то, как Чонгук бежит, спотыкаясь, к тому, к кому Салвеццо не осмелился сделать и шага, внутри солдата бушуют противоречивые чувства. С одной стороны, он понимает, что Чонгук — не пара для Гаспаро Конти. Не столько из-за их классового различия, сколько из-за законов Коза Ностры. Для Чонгука выход один — смерть. Если кто-то узнает, что Чон является капитаном, то его сразу же прикончат. С ним захотят расправиться все, кто имеет в Коза Ностре мало мальское место и значение. Капитан ниже каждого, даже юноши чести имеют больше привилегий и прав, чем у Чонгука. Гаспаро для него — величайший запрет. Тайна за семью печатями. Ящик Пандоры, который никто не рискует открывать, но вместе с тем яростно желают это сделать.       С другой стороны, Салвеццо видит, как сильно Гаспаро привязан к капитану. Видит то, чего никогда не видел по отношению к нему самому. Безусловная любовь, которую испытывают лишь раз в жизни. Любовь зверя. Столь сильную, что ни один закон не станет для Гаспаро препятствием. Они уже давно перестали иметь значение в глазах Конти. Салвеццо хотел бы, чтобы Чонгука не существовало в жизни Гаспаро, чтобы капитан исчез, пропал. Но солдат понимает, что Конти уже этого не допустит. Он не сможет отступить, отпустить Чона от себя.       И это буквально сжирает Салвеццо изнутри. Он потерял себя, когда встретил Долоре, и не смог найти, даже встретив того, кого выбрал его зверь. Наверное, никогда не найдёт.