Понедельник начинается с сюрпризов

Полянский с сомнением посмотрел на князя Ливена: — Так, по-Вашему, Сергея убили из-за Ваньки? — Этого тоже нельзя исключать. Но, что более вероятно, мог произойти несчастный случай. Человек пришел просто поговорить. Может, даже с бутылкой, чтобы вместе помянуть Ваньку… Кто знает, какие мысли могут прийти в голову нетрезвому человеку в расстроенных чувствах. А пьяный Протасов стал на него кричать. Вспыхнула ссора, человек мог толкнуть Протасова, или же тот, отступая, сам оступился и упал через перила. — Да кто бы отважился пойти к Протасову…– владелец предприятия подобрал подходящее слово, — с претензиями… Или, того не чище, подмастерье помянуть… — Тот, кому было нечего терять, или же тот, кто любил паренька. — В каком смысле любил? Мал еще был Ванька для амуров, ему шестнадцать только было. Павел подумал, что амуры случаются и в шестнадцать лет, и раньше. Это уж у кого как. Но он имел в виду не плотскую или романтичесую любовь. — В Христианском смысле, как любят ближнего своего. Был такой человек, которому Ванька был дорог? — Рюдигеру был дорог. Но он никогда бы не пошел к Протасову, он не такого склада. — Тогда кто? Кто имел расположение к Ваньке? — А кто? Из рабочих, поди, никто, они ж его мало понимали… да они не… самоубийцы к хозяину идти… — безапелляционно высказался заводчик. — Управляющий тоже… Калистратов только Ваньку привечал. Семьи у него не было, всю жизнь бобылем прожил, мальчишка ему вроде внука стал — я это от управляющего слышал. Но и он бы не пошел… Да и в годах он уже был, чтобы с молодым Протасовым тягаться… — Чтобы толкнуть пьяного, много силы не требуется, даже человеку преклонных лет, это не в поединке участвовать, — заметил подполковник Ливен. — Мне такое трудно представить. — Зато у меня очень хорошее воображение, — холодным тоном произнес Павел Александрович. — Ваше Сиятельство, в этом я уже смог убедиться… Однако, по какой причине кому-то из-за Ваньки вступать в конфликт с Простасовым? Он-то в смерти Ваньки никак не виноват. Мальчишка ведь не на заводе погиб. — Это Вы так считаете. А у кого-то могло быть другое мнение. Ведь, положа руку на сердце, косвенная вина Протасова в смерти мальчика есть. Не стоит орать благим матом, даже если существует причина для недовольства. Вон, даже Рюдигер напугался. — Кто? Рюдигер? — состроил гримасу промышленник. — Да его ничем не проймешь. — И, тем не менее, он предпочел сообщить о смерти Ваньки не Протасову, который присутствовал на заводе, когда произошла авария, а Вам. Так что, полагаю, Протасов тогда слов не выбирал… а клял всех и вся на чем свет стоит… Держать себя в руках надо. — Хорошо Вам так говорить, Ваше Сиятельство. Вы — человек выдержанный. — Меня лучше не видеть в гневе, — честно сказал князь Ливен. — Но я никогда ни на кого не ору, да будет Вам известно. — А Вам и орать не нужно. Как скажете… со своими… своеобразными интонациями, так у человека душа в пятки и уходит… — Да, но от моих интонаций люди, слава Богу, от страха жизни не лишаются, — сделал справедливое замечание Павел Александрович. — А мальчишка лишился. И кто-то мог затаить на Простасова зло. Полянский помолчал, затем признал: — Я с этой точки зрения события не рассматривал. — А я, как видите, пытаюсь их рассматривать со всех возможных. — Со всех? У Вас что, еще какие-то имеются? — Например, та, что у Протасова на драму от неразделенных чувств к Ульяне могли наложиться переживания по поводу смерти Ваньки. Как говорится, все к одному. Вам он если не о своей вине, то хотя бы о сожалении, что Ванька погиб, говорил? — Ваньку ему, конечно, было жаль, бесчувственным он не был. Но про свою вину он точно не заикался. Хотя, несмотря на свою горячность, он был довольно скрытным человеком… Так что, да, после того, что Вы сказали, не могу отрицать того, что Сергей в чем-то мог винить и себя, правда, публично он бы в этом никогда не признался… Может, он этим и мучился? Хотя вряд ли, — продолжил рассуждать Илья Анатольевич. — Переживать — да, возможно. Мучиться — нет, кто ему был Ванька… — После смерти Протасова какие-нибудь другие примечательные события на заводе были? — Не припомню таких. Павел Александрович задал вопрос, в положительном ответе на который был почти уверен: — А Калистратов не хотел уйти с завода? — Хотел, — подтвердил предположение Ливена владелец производства. — Объяснил это тем, что не может оставаться после двух несчастий. Но я уговорил его остаться. Мол, теперь Сергея Орестовича нет, да еще он уйдет, что с заводом станется? — А больше никто уйти не собирался? — Нет, только он. — Он до сих пор работает? — Нет, ушел не так давно, в январе. Староват он уже, трудно ему с утра до вечера, глаза сильно уставали. У него помощник появился, он его место и занял, так что это не особо отразилось на работе. — А живет он сейчас где? Явно же не в доме Рюдигера. — В Петебурге где-то, — безразлично произнес Полянский. — А где именно в Петебурге? — Никогда не интересовался. Как интересно! Калистратов мог просто не хотеть работать дальше там, где произошли две смерти, одна за другой. А мог и желать покинуть завод потому, что присутствовал при гибели Протасова, а, возможно, каким-то образом и был причастен к ней. По этой причине он и оставил записку в кармане хозяина — чтобы не было сомнений, что тот совершил самоубийство. Хотел уйти, чтобы быть подальше от места, где произошло несчастье. И если предположить, что последнее так и было, то его уход, переезд в столицу и довольно скорое появление у Полянского Измайлова и Жиляева могли быть связаны. В Тентелевке он бы молчал о том, свидетелем чего он стал. А в столице, где его не знают, мог кому-то разболтать, не намеренно, а под бутылку или же просто человеку, который казался понимающим и надежным, а тот просветил насчет этого кого-то из шайки Измайлова и компании. — А кто это может знать? С кем Калистратов поддерживал отношения на заводе? — Если только с управляющим, да и то с ним так, парой слов перекинется, не более, даже не приятельствовал с ним. Ну, как я сказал, жил он в доме Рюдигера, но Рюдигер был не особо общительным помимо тем о механике. — Мне нужно знать все, что знаете о нем Вы. — Зовут Калистратов Елистрат Елисеевич, как говорится, масло маслянное. Его частенько звали Калистрат Елисеевич, но он не обижался. — Ну, слава Богу, не Иванов Иван Иванович, с таким именем, если понадобится, все же будет больше шансов найти его в столице, чем Иванова. — Обязанности свои вполнял исправно, аккуратный, прилежный. Лет шестьдесяти пяти, обыкновенной внешности немолодой мужчина, да много таких. Пожалуй, все. — Неужели все? — со скептицизмом спросил Павел Александрович. — Подумайте, что еще может помочь в его поисках. — Постойте, Ваше Сиятельство, у меня же есть снимок, где он на нем. Полянский порылся в шкафу и достал из него папку. — Тогда фотограф делал снимки для статьи о различных сельскохозяйственных машинах для повсевной для весеннего выпуска альманаха. Не просто так, конечно, заплатить пришлось, чтобы наши машины в статье упомянули, но не зря. Альманах тот и фотография, где мы с с Протасовым и Рюдигером на заводе, в конторе находятся. Фотограф тогда предложил еще снимок сделать, просто на память, с теми, кто рядом в тот момент был. Я не возражал. Самое почетное место на фотографии занимала сеялка — она же получилась лучше всех, так как, похоже, предложение быть запечаленными на снимке для некоторых было неожиданным. Всего на фотографии было шесть человек. Сам Полянский, интересный мужчина его лет с чуть заметными чертами горских народов, как понял Павел, Протасов. Мужчина чуть за тридцать в очках, со светлыми волосами с бородкой. Павел посчитал его Рюдигером. Он вгляделся в его лицо и постарался мысленно убрать с него очки и бороду, чтобы понять, есть ли в нем что-то от Ридигеров, но не преуспел, фотография была не настолько крупной и качественной. Еще на снимке был мужчина лет пятидесяти, смотревший в сторону, судя по всему, управляющий и белокурый подросток с полудетским растерянным лицом, который жался к мужчине в годах. — Вот, Калистратов вместе с Ванькой, ну, и остальные. — Я могу взять фотографию с собой на время? — Да ради Бога. После того как Илья Анатольевич отдал снимок князю, он насмелился спросить у него о личном. — Ваше Сиятельство, а у Вас в кабинетах, полагаю, есть семейные портреты? Павел, помятуя о том, что ранее задел чувства Полянского, и теперь ему нужно быть более любезным, ответил прямо. — Есть, наиболее близких и любимых родственников — моего самого старшего обожаемого брата, его наследника, которому я прихожусь крестным, и еще одного племянника с женой. — А, простите, Ваших жены и детей? — Таковых не имею. Моя служба, знаете ли, не располагает к тому, чтобы обзаводиться семьей. — Понимаю. А где Вы учились? В военной гимназии, а затем училище, так ведь? Полагаю, Вы с детства мечтали стать офицером? — Я никогда не мечтал стать офицером, это было решение моего отца. Я предпочел бы консерваторию или, возможно, отделение словесности университета — согласно моим склонностям, или в качестве альтернативы Училище правоведения и юридический факультет. Но я был определен в Пажеский корпус, — не стал скрывать правды от Полянского Ливен. — Пажеский корпус? Повезло Вам с отцом, что он позаботился подать прошение на Высочайшее имя, и его удовлетворили. Вон каких высот Вы достигли. Павел Александрович мог бы сказать, что ему повезло с любимым старшим братом, вырастившим его, который умолял Его Сиятельство определить младшего сына в лучшее учебное заведение. А после нескольких отказов нашел аргумент, что, окончив Пажеский корпус, Павел мог бы потягаться с семейством Ридигеров, член которого, его давно покойный тесть, дослужился до генерала. Этот довод Александр Николаевич счел весомым — утереть вечно задранный нос генеральской дочери показалось ему весьма привлекательным. — Высоты не Бог весть какие. В моем возрасте имеют и большие чины. — И все же, быть так близко к Его Величеству, такое не каждому дано. Это говорит о многом. — Не стану с Вами спорить. — Хотелось бы посмотреть на Вас в мундире. — Я ношу его не так часто, моя должность больше предусматривает ношение гражданского платья. — Чтобы не привлекать ненужного внимания. Не так ли? — Да, по этой причине. — Понимаю… — Раз уж снова печь зашла об одежде, господин Полянский, позвольте Вам напомнить, что нужно будет организовать отправку вещей Татьяны и Ульяны в имение Карелина. Вещи Ульяны могут подождать, это не к спеху, а касательно Таниных — это будет необходимо сделать в ближайшие дни. До того, как она попала к доброй вдове, и та пошила девочке пару платьев, у нее было только то, что было на ней, когда Перовская увезла ее к Каверину, да смена белья, которую она захватила, направляясь в Вам домой. — Подождите, Ваше Сиятельство, Каверин что же ей даже одежды не купил, пусть и простенькой? — Не посчитал это необходимым, это же расходы. — У Тани платьев предостаточно, Ульяна любила одевать дочь красиво. Каверин мог бы за одеждой послать кого-нибудь, раз уж тратиться не хотел… — Не мог. Тогда бы стало известно, что Татьяна у него, и он проживал в Колпино, а не там, где всем вам говорил, — объяснил Ливен. — Да, Вы правы, я этого не учел… Ну, хоть, слава Богу, та вдова о Танюше позаботилась… А я позабочусь, чтобы все вещи Тани упаковали. А вот как поступить с вещами Ульяны? Понятно, что белье, всякие нижние юбки и корсеты перевозить не стоит. А насчет платьев Ульяны я затрудняюсь принять решение. Может, оставить пару платьев, которые Таня выберет, а остальные продать или отдать на благотворительность? — Полагаю, что это должна решить Таня. И скорее всего, она захочет забрать все, что принадлежало ее маменьке. Если так, то, конечно, нужно будет упаковать все. Полагаю, что у Ульяны был не такой обширный гардероб как у Елизаветы Петровны. — Какой Елизаветы Петровны? Графини Толстой? Та, конечно, модница, как ни увижу ее, каждый раз в новом туалете. — Императрицы, дочери Петра Первого, — внес уточнение князь Ливен. — Нет, куда там… — махнул рукой бывший любовник госпожи Карелиной, — ей и до графини Толстой далеко… — Тогда все, платья и другие предметы одежды, сможет уместиться в несколько сундуков. — Все? Включая белье? Оно-то Тане зачем? — Дети растут быстро. Пара лет и, возможно, что-то Тане уже будет впору. Про корсеты сказать не могу, возможно, Тане они и не подойдут, у нее будет другая фигура, а вот нижние юбки она вполне сможет носить, их можно ушить и подшить, если будет нужно. Карелин хоть и помещик и имеет средства, но к чему ему тратить лишние деньги на это, если хорошее белье уже имеется? Это, как Вы знаете, стоит недешево, — высказался дамский угодник, не раз оплачиваший счета любовниц из дамских магазинов. Павел улыбнулся про себя — ему вспомнилась пара случаев, которые не могли не вызвать улыбку. Пытаясь препятствовать вызову духов, приносившем Анне страдания, он решил забрать у нее спиритическую доску, которую она спрятала в сундуке. Анна была уверена, что он не посмеет искать ее среди дамского белья, а он ухмыльнулся, неужели она считает, что, дожив до своих лет, он не видел женского белья, в то время как он перевидал всякого. И добавил, что это следователь Штольман, может быть, и поделикатничал и не полез в дамский сундук, а подполковник Ливен, вояка, деликатничать не приучен... В другой раз Анна увидела во сне кошмар, и он пытался вывести девочку из тяжелого состояния и спровоцировал ее на проявление эмоций. Как бы размышляя вслух, он тогда заметил, что ее одеяние было милым и скромным, но для Якова нужно было бы что-нибудь более пикантное, такое бы он для графини покупать не стал. Анна тут же попалась на его провокацию, мол, она может представить, что он покупает для графини, но спохватившись, что сказала лишнее, она с досады ткнула его пару раз в пальцем в грудь и заявила, что он переходит границы. Анюшка была возмущена, и он сознался, что намеренно сказал это, чтобы удостовериться, что она отошла от пережитого ужаса, иначе бы она не стала обращать внимание на его фривольные замечания. А также уточнил, что ничего подобного сам он любовницам не покупал, а только отплачивал счета. А когда в Затонске он открылся Якову, что Анна стал для него родным и близким человеком, и помимо прочего сказал, что будет заказывать для Анны наряды, подобающие родственнице князей, Яков, съедаемый ревностью, не смог удержаться от язвительного замечания, что наряды Павел будет приобретать и у Мадам Дезире. Он парировал, что будет рад скупить у Дезире весь ассортимент, если это поспособствует проявлению любовного пыла Якова, ему-то самому, чтобы ублажить женщину, такое не требуется… Павел мысленно покачал головой — ох уж этот Яков, ведь знал же, что его дядюшка не потерпит подобных высказываний и поставит его на место, и все равно полез на рожон… Анна и Яков — такие разные и так подходящие друг другу… Как же он рад, что они нашли друг друга, а он нашел их… Однако, как бы ни были приятны эти воспоминания и рассуждения, нужно было вернуться к текущим делам. Как знать, возможно, состоятельный любовник также оплачивал счета своей дамы от Дезире или от подобных модисток, тогда вещицы, даже для повседневного ношения, купенные там, весьма недешевы. — Илья Анатольевич, быть может, Вы хотели оставить подобные предметы туалета себе? Полянский тут же выпалил: — Мне-то это зачем? Я подобного не ношу! — Я вовсе не об этом. Вы же любили Ульяну, она делила с Вами много… счастливых мгновений. И желание оставить у себя что-то, связанное с этой частью отношений, может быть вполне объяснимым. Илья Анатольевич задумался: — До этого момента это мне не приходило в голову… не до того было… Но нет, то, что привезли из квартиры Ульяны, мне не нужно. Думаю, Вы правы, все следует отправить в имение Карелина, вдруг потом пригодится Тане. — Согласен. А то, что Ульяна носила у Вас в доме, это, конечно, ей без надобности… До таких одеяний ей еще… расти и расти, в смысле, взрослеть. Полянский чуть покраснел и, побоявшись, как бы князь не стал развивать эту тему, спросил о другом: — Ваше Сиятельство, а как Таня будет добираться до Затонска? Карелин приедет за ней? Тогда, думаю, мне следует привезти ее из Колпино к себе, пусть пока побудет у меня. Или же мне лучше самому отвезти девочку ему? — Таню к Карелину повезет вдова, у которой она сейчас живет. Тане будет легче с женщиной, к которой она привыкла. Думаю, они остановятся в гостинице в Петербурге на пару дней перед тем, как отправиться в дальнюю дорогу. — Зачем же им останавливаться в гостинице? У меня в доме места достаточно. — Это не самый хороший вариант. — Почему же? Ту даму у меня никто не обидит, она будет моей гостьей, как, разумеется, и Таня. — Будет предусмотрительнее не делать этого. Не нужно давать даже малейшего шанса на то, чтобы Перовская узнала о том, что Таня нашлась и снова у Вас. Мало ли кто из Вашего окружения может поделиться радостной новостью — или от невеликого ума, или от великой жажды обогащения. — Да что Вы, Ваше Сиятельство! Прикажу, и все будут держать рот на замке. Никто не посмеет и слова сказать. Иначе выгоню взашей! Да что там, к чертовой матери выгоню! — эмоционально высказался Илья Анатольевич. — Размер… благодарности может быть и таким, что после и наниматься в прислуги не будет необходимости. Поверьте мне на слово, лучше не рисковать. — Ну, как скажете. Вам виднее, как лучше… Но их пребывание в гостинице я непременно оплачу, как, впрочем, и билеты до Затонска. Не могу позволить, чтобы эта сердобольная женщина тратилась. Для нее это может быть накладно. — Да, она не располагает большими свободными средствами, но деньги на билеты у нее есть. — Ваше Сиятельство, да как Вы не понимаете, невозможно принять, чтобы дама в данном случае тратилась! — воскликнул состоятельный промышленник. — К счастью, средства не ее, они были… изъяты у Каверина. — Изъяты? — переспросил Полянский. — Добром бы он их точно не отдал. Видимо, Вам пришлось применить силу. — Ну, не мне, а моим людям. Деньги по большей части, думаю, были в любом случае из Вашего кармана — от Ульяны и от Тани, которая привезла их папеньке. — Таня ему деньги привезла? — снова нахмурился Илья Анатольевич. — Видимо, те, что были в шкатулке с письмами… Даже если и так, думаю, основную их часть Карелин уже промотал… А я бы хотел, чтобы Таня с той дамой ехали с комфортом, в первом классе. — Это вполне уместное желание. — Я настаиваю, чтобы билеты были куплены на мои деньги! И гостиница оплачена! Это моя вина, что Таня оказалась в таком ужасном положении! Я был… чудовищно беспечен! А должен был наказать прислуге глаз с нее не спускать. И Перовскую близко к ней не подпускать! — принялся казнить себя Илья Анатольевич. — На какое число нужны билеты? Я отправлю за ними своего помощника. — Я пока не знаю. На один из ближайших, но на какой точно, сказать не могу, сами понимаете, владелице поместья нужно уладить дела перед отъездом. — Пусть, как только это станет известно, меня известят! — Мне кажется, будет проще, если билетами займутся мои люди. — Ну, тогда мне нужно дать необходимую сумму сейчас же. — Вексель выпишите или же препочтете дать ассигнациями? — спросил князь Ливен с чуть заметной издевкой, которой не усмотрел Полянский. — Думаю, для этого ассинациями лучше, — Илья Анатольевич вытащил из верхнего ящика стола несколько купюр. — Здесь на билеты, в том числе для дамы обратно, на гостиницу, на дорожные расходы. Павел Александрович положил купюры в одно из отделений портмоне с вытесненным гербом Ливенов. — Не торопитесь убирать бумажник, Ваше Сиятельство. Вы же обещали вернуться к вопросу о моим капиталах… и остальном… Так какая сумма Вам нужна, чтобы заняться моим делом? — Как я уже сказал, я у Вас не возьму ничего. — И слышать об этом не желаю! И я Вам сейчас не вознаграждение предлагаю, а спрашиваю о том, сколько понадобится на расходы. — Мне трудно об этом судить в данный момент, — уклончиво ответил Заместитель начальника охраны Государя. — В Вашем деле пока много… неясного. — Так вот я и хочу выделить Вам сумму, которая поможет внести в него ясность. Мне кажется, вексель для подобной цели неуместен. Сколько необходимо для начального этапа этого… предприятия? Полагаю, что подобная сумма у меня дома есть в наличии. Далее Вы сможете обратиться ко мне в любое время за дополнительной суммой. Можете отправить ко мне от своего имени Ваших людей. — Я не могу дать Вам никаких гарантий, поэтому не могу у Вас ничего взять, — попытался еще раз выкрутиться Павел Александрович, чтобы не связывать себя обязательствами с промышленником. — А я их и не требую. Я вижу, что Вы — человек порядочный и сделаете все от Вас зависящее, чтобы помочь мне и добиться результата. Подполковник Ливен без сомнения должен был добиться результата, но спасти или облегчить жизнь Полянского — было второстепенной задачей, а основной — вывести на чистую воду членов преступного сообщества, чтобы они получили по заслугам. — Я приложу все усилия. — Ну, вот и славно, значит, мы обо всем договорились. Павел буркнул про себя: «Ни о чем мы не договорились. Но Вы же моих доводов слушать не желаете». Полянский направился к секретеру и встал спиной к князю. Павел Александрович услышал щелчок — хозяин кабинета открыл потайной ящик. Через несколько секунд последовал еще один щелчок — тайник закрыли. Илья Анатольевич положил на стол рядом с фотографией компании у сеялки стопку купюр: — Ваше Сиятельство, не ограничивайте себя в расходах, я дам столько, сколько понадобится. Убирая в бумажник вслед за снимком деньги, Ливен чуть сдвинул ассигнации в стопке и прикинул, сколько ему дал Полянский. Чем-чем, а скупостью промышленник не отличался — тем более, если вопрос касался его жизни и благополучия. Портмоне он оставил на столе. Посчитав, что сделка заключена, Илья Анатольевич задал крайне важный для него его вопрос: — Ваше Сиятельство, как Вам представлется, когда мне можно будет расторгнуть помолвку с Перовской? Я бы даже заплатил отступные… в разумных пределах. «Кто бы в этом сомневался, попытаться откупиться от Перовской, что казалось бы может быть проще», — позволил про себя ремарку Павел Александрович, а вслух сказал — Я не гадаю на кофейной гуще и не могу назвать определенного срока. Могу только сказать, что Вам не нужно будет жениться на Перовской. Потом будет не нужно. Но сейчас Вам нельзя расторгать помолвку ни в коем случае. Вам будет необходимо тянуть со свадьбой как можно дольше. Придумывать веские причины для откладывания венчания. Лучше уехать куда-нибудь на время. Вы же собираетесь в Ревель, дела могут Вас там задержать, а оттуда Вы можете поехать куда-то еще, у Вас ведь предприятия в разных городах. Главное не возвращаться в Петербург без крайней надобности, чтобы у Перовской физически не было возможности потащить Вас под венец, тем более, под дулом револьвера. — Вы считаете, подобное возможно? — в голосе Полянского снова послышался испуг. — Не исключаю того. На кону стоят огромные деньги и Ваши предприянтия, так необходимые… определенным персонам. — И кто они? Ведь те трое негодяев мертвы… — Те трое — да. Мне представляется, что за ними, точнее, над ним кто-то стоял. И кто это — пока не известно. И сколько подручных у этого злодея — тоже. И до тех пор, пока этот человек не будет найден и подвернут уголовному преследованию, у него будет возможность… манипулировать Вами как через Перовскую, так и через кого-то еще. — Значит, мне придется… скрываться. И как долго? Это же не может продолжаться вечно. — Никто не говорит, что Вам нужно скрываться. Речь идет о том, чтобы Вы пока по возможности избегали нахождения в Петербурге. Конечно, быстро Ваши проблемы решить невозможно, на это потребуется время, и отнюдь не пара дней. — И сколько? — Я не могу сказать определенно. Дайте мне хотя бы несколько недель, пусть месяц, а там уже, думаю, будет видно. — В данных нервических обстоятельствах ожидание смерти подобно, — тяжело вздохнул Илья Анатольевич, постукивая пальцами по столу. — Господин Полянский, ожидание, даже длительное, в любом случае лучше смерти, — резонно заметил подполковник Ливен. — Это так. Павел Александрович решил, что настал момент, когда Полянского можно было просветить относительно некоторых возможных вариаций развития событий. — Процесс можно ускорить. — Каким образом? — Необходимо сделать так, чтобы преступники проявили себя. Мне пока трудно сказать, как лучше это организовать. Нужно будет основательно над этим подумать. Как вариант, можно создать ситуацию, чтобы до негодяев дошли слухи, что Вы потеряли много, очень много. К примеру, проиграли в карты. И чтобы Ваш поверенный начал заниматься оценкой Вашего имущества в связи с этим и приступил к подготовке документов по его передаче Вашему… ммм кредитору. — И кому я должен отдать часть своего состояния? — по-деловому поинтересовался промышленник. — На самом деле отдавать Вам ничего не будет нужно, разве что отблагодарить человека за то, что его имя использовалось в этой… операции. Если я решу, что лучшим будет действовать по этой схеме, мне нужно будет подыскать подходящую персону и, разумеется, договориться, чтобы он согласился на это. И даже насчет того, будет ли это карточный долг, это пока один из возможных вариантов. Мне нужно будет поразмыслить, как еще можно будет обставить то, что Вы якобы должны лишиться значительной части Ваших капиталов. Я дам Вам об этом знать. Полянский кивнул. — Мне будет нужно, чтобы каждый раз, когда Вы будете отбывать в поездку, Вы извещали меня об этом, сообщали название города и гостиницы или места, где Вы будете проживать. Это на случай того, если появится необходимость с Вами немедленно связяться. Вот адрес, по которому нужно отправлять телеграммы, — Павел Александрович вынул из бумажника визитную карточку на имя госпожи Громовой. — Кто это? — Сестрица одного моего знакомого, — сказал Ливен о несуществующей родственнице несуществующего господина, чье имя наряду с другими он иногда использовал, в том числе, и для оформления документов на наем квартир для агентурных целей. Павел дал Полянскому этот адрес, чтобы, во-первых, нигде не фигурировало его настоящее имя, а во-вторых, чтобы поставить ловушку, хотя у него была весьма призрачная надежда, что она сработает. Но если в окружении Полянского все же был человек, который мог продать сведения о нем преступникам, то он бы мог поделиться с ними и этим адресом. А после, чем черт не шутит, кто-то бы появился там, чтобы разузнать о госпоже Громовой. А даму-то там и видели-то всего несколько раз, поскольку она проживала отдельно от брата, у каких-то престарелых родственников, и только изредка посылала слугу за почтовыми отправлениями. Она весьма редко захаживала в гости и по той причине, что в квартире, разумеется, с позволения златолюбивого владельца, останавливались приятели брата, который, будучи коммивояжером, большую часть времени проводил в разъездах. Одним из приятелей Громова был не особо хорошо говоривший по-русски Остзейский немец Веттер*, периодически наведывавшийся в Петербург из Эстляндии. — А это не покажется странным, что я… докладываю какой-то даме, куда я направляюсь? Тому же моему помощнику, если, к примеру, мне придется просить его отправить телеграмму. — Постарайтесь отправлять телеграммы собственноручно. — Это не всегда возможно. Деловые встречи бывают чрезвычайно насыщенными, как говорится, и вздохнуть некогда. — Тогда пусть Ваш помощник с радостью думает, что Вы завели новую пассию и хотите сохранить ее расположение, — усмехнулся князь Ливен. Полянский вряд ли бы увлекся такой особой, даже если бы он не горевал по своей усопшей любовнице. Хотя у его агента были тонкие для молодого человека черты лица и изящная фигура, но без грима и платья его невозможно было спутать с женщиной. — Полагаю, если он встречал Перовскую, то он от нее тоже не восторге. Илье Анатольевичу оставалось только хмыкнуть. — Господин Полянский, мне представлятся, что на сегодняшний день все насущные вопросы мы обсудили. — Пожалуй. Только хочу напомнить Вам, Ваше Сиятельство, что мое обещание касательно сельскохозяйственных машин остается в силе. — Пусть так, — согласился Ливен. Его натура всячески противилась тому, чтобы принять от промышленника дар, но его разум взял вверх, подсказав ему, что этот ход мог оказаться полезным в данных обстятельствах. — Если кто-то полюбопытствует насчет моего визита к Вам, можете сказать, что я интересовался Вашими сельскохозяйственными орудиями для своих поместий, а также, возможно, имения одного из Великих князей. У аристократов, стоящих близко к Государю, машины должны быть первоклассными, надежными и безопасными. — Это вне всякого сомнения… Мне ждать Вашего следующего визита? — Нет, если мне потребуется увидеть Вас, я извещу Вас об этом, и мои люди сопроводят Вас в то место, где не будет лишних ушей и глаз. Павел Александрович поднялся со стула и увидел, что под ним что-то блестнуло. Он подобрал с ковра зажим для галстука, который слетел, когда ранее он пытался привести Полянского в чувство: — А вот и потеря. Илья Анатольевич, постарайтесь не пренебрегать моими рекомендациями, чтобы не потерять свою жизнь. Ее не так легко обрести вновь как эту безделушку.