Дисбаланс

Эрвин Смит полюбил целоваться. Скажи ему кто об этом полгода назад — он бы лишь рассмеялся, но в последние месяцы сладкие прикосновения чужих губ стали неотъемлемой частью его существования и казалось, что без них он погибнет, задохнётся, словно рыба, вытащенная на сушу. Леви тоже любил целоваться — будучи столь разными, в этом они всецело совпадали. Леви был стихией, ураганом, вихрем поцелуев. В любой момент, встретив Эрвина в пустом холле, мог ухватить его за нагрудный ремень, вдавить в стену, потянуть, вынуждая склониться, и впиться в губы своими — тонкими, шершавыми, с привкусом травяного чая. Если же Леви не встречал Эрвина в коридорах штаба — самолично приходил в его кабинет, чтобы целоваться. Бесцеремонно запирал дверь на задвижку, взбирался на колени и притирался всем телом, касаясь губами сперва осторожно и почти нерешительно, потом — всё горячее, слаще, упоительнее. Мял пальцами плечи, ерошил волосы, непрестанно ёрзал и почти что урчал, когда ладони Эрвина опускались к нему на талию, бережно скользили по спине вверх и вниз, обхватывали маленькие крепкие ягодицы и притискивали ближе. Порой они целовались так долго, что шея затекала, губы опухали и немели, а причёска Эрвина превращалась в полнейший беспорядок, но он готов был терпеть что угодно ради одного лишь мгновения, когда их уста соприкасались. Снова, и снова, и снова. Леви мог в любой момент возникнуть из ниоткуда и исчезнуть в никуда, оставив в уголке рта ощущение от прикосновения своих губ. Он мог взлететь на подоконник командорского кабинета на УПМ, хотя Эрвин ругал его за порчу стен вокруг окна. Мог притянуть и чмокнуть в седле во время ночной вылазки, если был уверен, что солдатня этого не заметит. Однажды он даже послал воздушный поцелуй, вырезая шмат зловонной плоти из загривка титана — никто не успел уловить, но Эрвин точно видел, как продетые в рукоятку пальцы почти прикоснулись к сжатым губам, а потом взметнулись в его сторону, прежде чем вновь вдавить рычаг. И Эрвин, вскинув руку за лошадиной шеей, сжал пальцы и поймал отправленный ему поцелуй, чтобы после приложить к сердцу, салютуя. И на губах Леви, взмывшего с падающей поверженной туши, играла тонкая, понятная лишь Эрвину улыбка. Вот и теперь Леви улыбнулся, зайдя в командорскую спальню после вечернего душа и застав Эрвина лежащим поперёк кровати. Улыбнулся остро, кратко, как улыбался лишь он — больше походило на усмешку, но Эрвин уже успел изучить все оттенки этой скрытой от посторонних эмоции. У Леви была вот такая краткая улыбка, была грубоватая насмешливая ухмылка, был искренний смех — очень редкий, и оттого крайне ценный, и была улыбка печальная, тёплая и благодарная, от которой каждый раз щемило сердце. Заперев дверь, Леви молча приблизился — неспешной, плавной походкой, и его глаза искрились в закатной полутьме, словно грозовое небо. Его взгляд обволакивал, гипнотизировал, отнимал желание сопротивляться, и Эрвин даже не шелохнулся, когда Леви встал над ним, упершись коленом одной ноги о край кровати меж разведённых бёдер. Возвышающийся над ним бледный силуэт казался сотканным из туманной мглы божеством, которому невозможно противиться, которым хочется лишь восхищаться — его силой, грацией, красотой. Эрвин скрывал порой сей благоговейный трепет, опасаясь показаться излишне восторженным и излишне влюблённым, но прятать это становилось всё сложнее и сложнее, и он иногда ощущал себя лишь глупым ребёнком, стоящим пред чем-то столь великолепным, что даже лёгкое прикосновение было бы святотатством. Но Леви взобрался на него, удобно уселся сверху, склонился, жарко и дразняще дохнул на лицо ароматом свежих яблок — и ребёнок в Эрвине отступил, выпуская вместо себя дикого, хищного зверя. Перекатившись, он опрокинул Леви на лопатки, подмял под себя и впился в губы так жадно, словно от этого зависели их жизни. Они целовались безудержно, словно подростки — беспорядочное сплетение языков, влажные губы, горячее неровное дыхание и руки, скользящие по спине, шарящие беспомощно, хватающиеся за одежду, как за последнюю соломинку над пропастью, в которую они оба летели по собственной воле, без малейших сожалений. Леви над чем-то кратко рассмеялся, стряхнул армейские шлёпанцы и обхватил талию Эрвина ногами, прижимаясь ближе, теснее, жарче. Его небольшое, гибкое тело было горячим и ещё мягким после душа, таким податливым под пальцами, таким поддельно-хрупким, хотя человека сильнее Эрвин никогда не встречал. И это противоречие — сверхъестественная мощь в обманчиво-маленьком тельце — сводило с ума, путая мысли, даря одновременно и жажду обладать, и потребность подчиняться. Ничуть не меньшим контрастом была разница между таинственной, почти мистической отстраненностью Леви в жизни и его простой, приземлённой манерой общения. Он мог казаться сверхъестественным существом, тонким, неведомым и непостижимым, а потом грубо шутил про жопы, как пьяный извозчик, и внутри Эрвина всё вспыхивало от осознания, что Леви — не видение, что он настоящий, что на самом деле льнёт сейчас к нему, тянет на себя, впивается в губы своими — всегда обкусанными, всегда шершавыми, но безумно сладкими и чувственными. И Эрвин хотел бы, чтобы это длилось вечно. А ещё, целуя Леви, он всегда испытывал странное чувство тоски. Так, будто они целовались на прощание, в последний раз, даже если ничто не предвещало расставания, даже если до ближайшей экспедиции оставались ещё долгие недели или даже месяцы… Сердце всё равно сжималось, и Эрвин притягивал Леви ближе, словно бы тот мог испариться, ускользнуть во мрак, оставить во тьме и пустоте. Откуда-то был слышен шум — шум битвы, шум смерти. А на губах выступал горький привкус, словно поцелуй пропитан был млечным соком одуванчика. — Чего опять? — прервал тишину Леви, внимательно смотря на него. Хищно-игривое выражение на лице сменилось хмурой сосредоточенностью. — Ничего, — Эрвин качнул головой, осознав, что лежит неподвижно, с застывшим взглядом. Поняв, что Леви не поверил, добавил зачем-то: — Не умирай. — Разве похоже, что я умираю? — Леви потёрся о его живот пахом, но взгляд остался серьёзным и настороженным. — Все умирают, — подавленно произнёс Эрвин. — Но ты… Ты не умирай. Он видел столько смертей, но одну — он знал — пережить не сможет никогда. Она его сломает. Она его задушит, отравит, убьёт. Они были знакомы чуть больше года, но за это время Леви уже стал неотъемлемой его частью. Своенравной, наглой, но совершенно неотделимой. — Не умру, — заверил Леви, мягко огладив ладонью его щёку и с тревогой смотря прямо в глаза. — Иначе кто же будет прикрывать твою жопу? Помрёшь на первом шаге за стены. — Интересно, кто же прикрывал мою жопу до прошлого лета? — не мог не съязвить Эрвин в ответ. — А ты существовал до прошлого года? — Леви насмешливо вскинул брови. — Я думал, ты родился из сверкающего облачка и сразу побежал за мной в подземелья. — Мм, — Эрвин устроился над ним поудобнее и свободной рукой поправил влажную чёрную прядку, упавшую на лоб. — Раскусил. Всё так и было. — О-о, — Леви закусил губу, тут же выпустил её и облизнулся. — Так значит, тебе всего полтора годика, и я ужасный педофил? — О да, — подтвердил Эрвин. — И как старший, имею право шлёпать тебя по заднице за плохое поведение? — продолжал подтрунивать Леви. — Разумеется, но я ведь хорошо себя веду, — склонившись, Эрвин прижался лбом к его лбу. Он слышал ровное биение сердца рядом со своим, чувствовал знакомый чистый запах — и ощутил вдруг невероятное спокойствие. Тревога отступила, хоть он и знал, что она непременно вернётся. Но сейчас Леви был здесь, рядом, ближе некуда, и Эрвин готов был выйти безоружным против тысячи титанов за одно такое мгновение. А жизнь щедро дарила ему бессчётные миллионы этих мгновений. Жизнь подарила ему Леви, ничего не прося взамен. — Я люблю тебя, — сказал Эрвин. — А я однажды сдохну от твоей логики, — заверил Леви, смутившись и помрачнев. — Ты только что пообещал не умирать. Леви сердито фыркнул ему в лицо и нахмурился. — Снимай уже штаны, — буркнул он, раздвигая ноги и выпуская командора из объятий стройных бёдер. — Нам на ужин скоро идти, а ты даже до ширинки не дотянулся. — Ох, — сказал Эрвин, потёршись носом о его щёку. — Никакой в тебе романтики. — Какая осенью романтика, — проворчал Леви, отворачиваясь. — Вот весна наступит — пришлю к тебе титана с огромным букетом и приду под окно в пеньюаре петь серенады. — Ловлю на слове, — Эрвин рассмеялся, даже не думая подниматься, и поцеловал его бледную шею. — Полагаю, мне придётся обвешать всю комнату сердечками, надеть такой же пеньюар и ждать тебя на подоконнике, чтобы осыпать сверху розовыми лепестками? — Фу, — хохотнул Леви. — Меня стошнит от одного вида. Снимай штаны, давай уж без романтики. Эрвин не стал провоцировать на спор, но он считал Леви очень романтичным. Начиная с того, что Леви любил сидеть на крыше и любоваться на небо. Начиная с чая, который Леви носил вечерами в его кабинет. И заканчивая тем, как Леви поправлял ему выбившуюся прядь волос, когда никто не видел, или как мило Леви утыкался носом ему в ложбинку между ключиц, укладываясь спать. Заканчивая тем, что Леви всегда был рядом, готовый защитить, и смотрел порой таким влюблённым взглядом, что сердце разбивалось вдребезги и плавилось, как воск. Леви был очень романтичным, хоть и отрицал это ежедневно. — Я очень тебя люблю, — повторил Эрвин, чувствуя, что просто не может это не сказать. Леви всегда смущался и очень смешно кривился от этих слов. Как будто не верил. Как будто не считал себя заслуживающим любви. Вот и теперь — наморщил нос, нахмурился, но снова обвил Эрвина ногами. — Я по-онял, тебе лень трахаться, — протянул он. — Ладно, лежи на мне, ты хотя бы тёплый. — Больше ни на что не гожусь, — согласился Эрвин. — Нет, — Леви презрительно скривился. — Абсолютно бесполезный тип. — И как ты меня только терпишь? — усмехнулся Эрвин, покрывая краткими поцелуями чувствительную шею. — Столько чая изводишь на такого бесполезного типа. — Больше не на кого, — посетовал Леви с неожиданной глубокомысленностью и, обняв его, прижал к себе вплотную. Эрвин едва удержался на локтях, чтобы не придавить мелкого капитана своим весом. Он всё ещё не умел читать мысли Леви, но сейчас, глядя в грустные и выразительные глаза, очень хотел бы понять, что сокрыто за этими словами. Леви словно уловил его замешательство. Сморгнул, отвёл взгляд и тихо, смущённо пояснил: — Ты у меня один, Эрвин. Больше никого в целом мире. Да и мира-то без тебя нет… От этих слов повеяло таким одиночеством и такой тоской, что Эрвин не нашёлся, что ответить, только склонился, снова прижимаясь лбом к его бледному лбу, ощущая, как сдавило в груди и как гулко и часто колотится сердце под ним — сильное, но такое чувствительное, гордое, но бесконечно преданное. Эрвин пытался, но никак не мог отыскать столь же глубоких, столь же весомых слов — лишь один Леви в целом мире мог заставить его растеряться и не найтись с ответом. — Леви… — только и выдохнул он, пытаясь вложить в это слово все свои чувства, всю свою любовь, всю свою тоску, и губы Леви снова нашли его губы, приникая с теплом, благодарностью и тихим, болезненным отчаянием, а тонкие пальцы впились в его спину сквозь ткань рубашки, словно не желая отпускать — никогда, ни за что, до самого скончания времён.