Если страшный суд наступит сегодня, готов ли ты?

1991       — А что бежал, раз не виновен? — фыркнул Попов.       — Просто состояние такое было… Затравленное.       Следователь нажал на кнопку диктофона и опустил прибор на стул.       — К части косвенных улик так же относятся даты твоих командировок, совпадающие с примерными датами убийств. — Арсений присел на кровать рядом с подозреваемым. — Станислав Владимирович, всё просто: в случае если ты признаешь вину, я буду содействовать признанию тебя ограниченно вменяемым и назначу лечение. В случае отказа я предъявлю свидетеля — она тебя опознает. На ней остались пятна крови, и группа совпадает с твоей. Я добьюсь высшей меры наказания — расстрела.       — Нет… — сквозь стиснутые зубы прохрипел Шеминов.       Чувство страха оказалось настолько сильным, что смогло подавить логическое мышление. Станислав Владимирович думал лишь над тем, как от него избавиться. Казалось, ещё секунда, и он со своим пустым взглядом попросту упадёт навзничь. Или он уже проходит стадию «окоченения»?       — Смотри в глаза и отвечай быстро, — Арсений обхватил голову подозреваемого, принудив встретиться взглядом. — Ты их убил?       — Нет!       Это был не просто страх. Это был предельный ужас. Шеминов почувствовал, как заколотился пульс — как будто у него в ладони сидел маленький испуганный зверек, которого тот мог убить одним неосторожным движением.       — Ты не любишь женщин?       — Они суки…       — Отвечай да или нет, — прорычал Попов. — Ты злишься на них?       — Да!       — Ты хочешь их наказать?       — Да-а!       — Это желание невозможно подавить. Оно как болезнь? — воздух, казалось, сотрясался от стука сердца следователя и его громкого дыхания.       Шеминов продолжал качать головой, а его стеклянные глаза выпучились, едва ли не встретившись со стёклами очков.       — Ты наказывал этих женщин? Наказывал?!       — Да!       — Да-а-а! — победно прокричал Арсений.       — Я убил!       Следователь небрежно толкнул мужчину, заставив присесть на корточки возле стула, и швырнул на сиденье клочок бумаги и грифель.       — Пиши: я, Шеминов Станислав Владимирович 1936 года рождения, проживающий по адресу… Пиши адрес прописки.       — Я не помню, — прохрипел мужчина, подняв измученный взгляд.       — Пропусти! — огрызнулся Попов. — Полностью признаю себя виновным в совершении изложенных постановлением преступлений. Дальше своими словами о том, что раскаиваешься и хочешь всеми силами содействовать следованию. Подпись, дата…       Арсений одним рывком выхватил заявление. Боже, то, ради чего он мучился, мучил своих родных и подопечных, прямо сейчас находится у него в руках. Он смог подтвердить звание подполковника? Неужели это всё? Победа вновь осталась за ним?       — А потом? — Шеминов прервал минутку торжества.       — Проведём опознание… — не отрываясь от листа с заветным текстом, проговорил Попов. Он будто бы боялся, что буквы в один миг возьмут и испарятся.       — А дальше?       — Допросы, следственные эксперименты и суд.       — А лечение? — Стас шумно сглотнул и выпрямился, чтобы выглядеть увереннее.       — Да, и лечение.

***

      Прямо сейчас за дверью находится мужчина, который, возможно, несколько лет назад свёл счёты с жизнью её сестры. Оксана вовсе не знала, как себя вести: держаться ближе к следователю или наоборот бросаться на убийцу с кулаками. Чем больше девушка размышляла по этому вопросу, тем сильнее клубок её мыслей запутывался. Сердце проваливалось куда-то в желудок и судорожно трепыхалось там, пытаясь поддерживать тело в рабочем состоянии.       — Вы единственная, кто видел его в действии и выжил, — Арсений коснулся плеч свидетельницы, пытаясь успокоить. — Вы и Ваше тело — доказательства его вины. Вы должны быть уверены в своих выводах, не торопитесь.       Попов распахнул дверь, и глазам Оксаны представился скрюченный буквой Г силуэт. Несмотря на пижонский образ, мужчина выглядел мерзко. Лысину прикрывала шляпа, на сутулые плечи был наброшен пиджак. А в дыхании Шеминова чувствовалось что-то загробное. Глазки сверкнули под массивными линзами и скрылись за тяжёлыми веками.       Зависла тишина. Оксана глядела на него, словно хищник, готовый в любой момент наброситься и разодрать на части. Внутри неё что-то треснуло, как хрупкая ваза, наполненная водой и уже мёртвыми, засохшими цветами. Жажда мщенья пылающим костром отразилась в линзах очков, запустив страх по венам Шеминова.       — Помнишь её, сволочь?! — девушка одним рывком достала из кармана пальто фотографию, сделанную несколько лет назад. Тогда она и подумать не могла, что с сестрёнкой что-то случится. — Помнишь?!       Она толкнула Станислава Владимировича в грудь. Когда-то добрые глаза сейчас буквально прожигают насквозь, от чего на лице мужчины заискрилась язвительная улыбка сумасшедшего. Оксана была готова вцепиться обидчику в глотку, свести его в могилу… Лишь бы отомстить.       — Ненавижу! Ненавижу! — твердила она, тряся мужчину за ворот пальто.       — Тут такое дело, — промямлил Шеминов, когда следователь смог оттащить от него брыкающуюся Оксану. Он поднял сложенную пополам фотографию и взглянул на девушку: короткие, видимо, тёмные волосы по плечи, платье в цветочек, так не сочетающееся с её серьёзным взглядом. — Понимаете, это не моя. Я её не убивал.       — Что значит не убивал? — возмутился Арсений.       — Кто-то другой убил. Своих я помню, а эту… Не мой тип.       — Лесополоса, сентябрь 88, — сквозь зубы процедил Попов будто бы заученную фразу. Он стиснул мясистую шею мужчины, помешав кислороду наполнить его лёгкие. — Удар по голове сзади. Два раза бил, рот забил грязью!..       Его голос сорвался, а руки с силой сжались в кулаки. Мерзкие слова–оправдания Шеминова, словно иглы, впивались в кожу, истекая ядом с каждой новой репликой. Всеми силами Попов держался, лишь бы в очередной раз не сорваться.       — Кто-то особенный тебе, да? — нагло улыбнулся Стас.       — Всё возьмёшь, за всех ответишь. И за неё тоже. В этом и смысл — всё это ради неё. — не сумев совладать с эмоциями, следователь набросился на Шеминова и повалил того с ног. Каждый удар головой об спинку кровати сопровождался криком «Всё ради неё!»       С уст Станислава Владимировича сорвалось не то хриплое дыхание, не то ругательство. Он обхватил раскалывающуюся на две полусферы голову, в то время как поглощенный ненавистью Арсений занёс руку для очередного удара. Шеминов вдруг понял, что больше не в силах контролировать собственный разум. Все личности мужчины стали разрывать грудную клетку, выпуская наружу его истинное «Я».       «Мы не знаем его настоящей сути, но это выдающийся пациент!»       Он считает, что душа его пуста. Наверное, когда-то там внутри было что-то важное… И он точно знает, что это у него украли. Хотя сейчас ему на это плевать. Теперь он в праве воровать сущности любого, кто ему приглянется.       — Осади, касатик! — завопил Дмитрий голосом Григорьевой, забиваясь под кровать. — Осади! Осади, каса-атик…       Какое-то время Арсений просто смотрел широко раскрытыми глазами и не мог закрыть их. Весь мир как будто разрушился на части. Мужчина даже не дрожал. Он прибывал в состоянии полного паралича, не понимая, что происходит. Мысли крутились в сильном торнадо. Лицо стало искажаться в страшных гримасах. Попов не осознавал, что с ним происходит. Но он был уверен, что сейчас совершенно не может себя контролировать.       — Заткнись! Заткнись! — рука следователя легла на его губы и с силой сжала нижнюю челюсть. — Где настоящий Шеминов? Ты его убил?       — Не помню…

***

      — Он признался, мы его всё-таки взяли, — Попов вышел на крыльцо, возле которого Добровольский курил не первую сигарету. В планы главного следователя не входил рассказ о том, что на лечение отправят не настоящего маньяка, а его копию–психа.       — Поедем, все закончилось. Что здесь ещё ловить-то?       — Паш, ты поезжай. Мне надо побыть тут ещё немного. Мысли собрать.       — Опечатать полагается, — пожал плечами Добровольский.       — Ну, раз полагается…       На крыльце змеёй повисла красно-белая лента. Проходящий мимо зевака ни за что в жизни не догадается, что творилось в стенах этого хлипкого домишки.       Арсений махнул рукой удаляющейся машине и откинул багажник, где канистра с бензином верно ждала нужного часа. По мнению следователя, от этой постройки просто необходимо избавиться. Её внутренности пропахли смертью и кладбищенской сыростью. Попов обливал горючим всё, что попадалось на глаза: мебель, ковры, которые погрызла моль, стены. Даже сейчас, когда, казалось бы, всему ужасу пришёл конец, в этом доме было, мягко говоря, страшно находиться.       Сердце нервно подскочило к глотке, когда из подвала послышался голос. От неожиданности Арсений выронил канистру. Не составило труда узнать обладателя голоса — говорил сам Попов.       — Всё ради неё! Ради неё! — рычание сопровождалось отчаянным воплем Позова–Шеминова.       Медленно ступая на полуживые ступени, Попов спустился в подвал. Включилась запись с диктофона. Нажав на кнопку, следователь заставил его замолчать. Вот в чем фокус — Арсений отчётливо помнил, что выключил запись, после того как Дмитрий поставил точку в своём заявлении. Да и сам диктофон не был похож на тот, что обычно путешествует в сумке мужчины. Этот слишком старый — у следователя модель новее.       За спиной зашуршали шаги. Арсений хотел было обернуться, но не успел: что-то тяжёлое обрушилось на голову. Перед глазами вспыхнул чёрный фейерверк, а в подсознании, словно пластинка, заел леденящий кровь голос: «Осади, касатик!»