Я ненавидел его улыбку

      Я ненавидел его улыбку, наверно именно поэтому продолжал безжалостно сбивать костяшки о его лицо и челюсть. Почему-то только кровь, стекающая по его губам, шее, кадыку проявляла во мне бурю эмоций.       Бледно-голубые глаза смотрели на меня со страхом. Бледные, опухшие от ударов губы молили — «Отпусти». Но я не слышал никого, и так же жестоко хватал его за за волосы на затылке и контрольнвм бил головой об асфальт. Хотя признаю, каждый раз я боялся, что просто-напросто убью его. Но руки делали все сами.       Я, наверно, не хотел, чтобы он мог хотя бы стоять рядом с другими людми. Возможно из-за этого я не прекращал бить его лежачим, и своей шайке не давал остановиться. Его яркие блондинистве пряди волосы смешивались в кровь на асфальте, мы видимо сильно задевали органы, раз он блевал кроаью, а еще я точно слышал, как ломались ребра под ударами моих ног.       Я уже стоял на балконе своей квартиры, поджигал сигарету и делал затяжку. Дажа от туда я видел, как он, собирая себя по частым вставал, руками придерживался за стены домов, а в ближайщей подворотне, облокотившись на бетон сползал вниз. Снова долго не приходил в сознание, а потом, находя силы вставал и шел к своей богом забытой пятиэтажке.       Я просто пылал от ярости, только при мысле, что он может быть счастлив без меня. Поэтому я не давал ему продыху. Только перемена — вся гимназия уходит во двор, кто обедать в столовую, а я — караулю его со своими шакалами в раздевалке, как не крути, придется пройти через неё. А он и бежать пытался, и скамейки для переобувания в нас толкать — все бестолку. Один схватит за руки заломит, поставит на колени, другой — бьют по животу, пока моя любимая жертва не начнёт кашлять кровавыми сгустками. После отпускают, а я докуриваю свой винстон и иду к нему. Его трясет, он понимает, что будет дальше. Я делаю пару котрольных, он отрубается и больше нам не интересен.       Больше года продолжались эти игры. А потом я заметил, что его круг общения расширился. Девчонки из одиннадцатых, десятых классов, с ними же и пацаны. Все трогали его. Оскверняли то, что принадлежит мне. И я стал издеваться над ним так, что больница была вторым домом. Не знаю, приходили они к нему или нет, не замечал.       Я понял, что ненавижу их, потому что боюсь. Боюсь его увидеть не с женщинами и мужчинами, а над женщиной и под мужчиной. Я бы не посмел им трогать его. Моё. Только мое.       А потом я почувствовал, что в моем горле встал нарывистый ком. Глаза, некогда просившие пощады светилимь дьявольским блеском.       — Ебанная сука, — цедил он, сплевывая кровь, — Ненавижу.       Я больше не хотел его травмировать. Портить жизнь, заставлять оборачиваться. Одной только его ненависти мне хватало, чтобы принять новый страх — бознь потерять его.       — Почему ты его не оставишь? — спросил меня как-то старший брат, когда я подкуривал из его рук сигарету.       А я и сам не знал. Сердце колотиться, а мысли становяться слаще, когда я думаю о нём.       Я просто не умел сказать «Люблю» иначе. Может, если бы меня научили, не было бы страданий.       Я правда хотел ему показать, что я не ненавижу его, совсем наоборот. Но когда решился — было поздно.       Он ночью сорвался, собрал вещи, оставил деньги хозяину и уехал. В неизвестном направлении. Куда? Спросить не у кого, у сирот нет родных. Я никогда не узнаю, где он. Как живет. Счастлив ли. В болезне ли, в здравии.       Я ненавидел его улыбку.       Но так любил его самого.