Ветер вершин

Спускаясь по тропинке следом за Гриммджоу, Ичиго отметил, как неожиданно вокруг них возник густой хвойный лес. Он пряно-смолянистого запаха даже слегка закружилась голова, но Куросаки смотрел по сторонам, отмечая, что никогда до этого не обращал внимания на то, насколько в горах красиво. Дальше, за тянущимся ввысь хребтом, сверкало солнце и заснеженные вершины слепяще отражали свет, заставляя ледяные короны сверкать, словно испуская искры. Горная река шумела и журчала, стремительным потоком убегая вниз, огибая камни и скалы. Мимолетом Куросаки подумалось, что займись он рафтингом тут — непременно бы разбился, слишком круто река уходила в повороты и слишком опасные препятствия были бы у него на пути. Хотя попробовать бы хотелось, успехов он добился немалых, даже на самых рискованных участках со своей командой непременно справлялся и побеждал. Гриммджоу остановился на самом берегу и задумчиво поднял голову, глядя выше: — Нужно будет немного подняться, сегодня течение опасное. А наверху вода стоит, и рыбы там немерено. Пройдемся? Между ними снова не было напряжения, которое впервые возникло в пещере, когда Гриммджоу продемонстрировал ему… нечто, и повторившееся в момент, когда Ичиго едва не улетел вниз с площадки. Парню все было невдомек, что на уме у Гриммджоу, его настрой менялся подобно погоде в горах — то сносящая все вокруг буря, то легкий весенний ветерок, путающийся в волосах. И кто же он вообще такой? Они в полном молчании поднялись наверх, пробираясь порой через выступающие из-под земли корни деревьев. Ичиго порой видел несущуюся вниз рыбу — чешуя поблескивала в потоке серебристым бликом. Но Гриммджоу упрямо шел наверх, словно не ощущая усталости. Справедливости ради, Куросаки тоже ее не чувствовал, горный свежий воздух придавал сил. Исток реки они нашли довольно скоро. Берег постепенно становился более пологим, и вскоре и вовсе подъем завершился просторной лесистой поляной с широким истоком реки, в который стекал небольшой водопад из горных скал. Ичиго даже не знал, что недалеко от их маршрута было такое чудесное место. Как жаль, что ему больше не суждено повидаться с компанией своих верных друзей, с которыми он был не разлей вода с первого курса. Интересно, выбрались ли они? Выбрался ли Ренджи? Парень, с которым они крепко сдружились после знатной драки на одной из студенческих вечеринок. Мужская дружба начинается или с хорошей попойки, или после суровой потасовки. Парни совместили оба этих варианта, после такого разойтись «просто знакомыми» у них не было и шанса. Выбралась ли Рукия? Казалось бы, крошечная и миниатюрная девушка, обладающая настолько стальным характером, что порой даже непрошибаемый Ренджи казался на ее фоне сопляком. Именно она разнимала свежеиспеченных лучших друзей, поливая их тумаками и благим матом. При этом, не теряющая женственности, когда это было нужно. Выбрался ли Садо? Школьный друг Ичиго, молчаливый и невозмутимый, но бесконечно благодарный за то, что Ичиго неизменно в любых подростковых конфликтах занимал его сторону. Садо никогда первым не лез в драку, но его всегда старались задеть из-за банального желания померяться силами с таким здоровяком, которым являлся Ясутора. И многие, многие другие, безусловно дорогие для Ичиго люди, что отправились с ним в этот опасный поход… Как бы хотелось узнать, что с ними стало. — Ты снова думаешь об этом? — голос Гриммджоу ледяной иглой проник в сознание и Ичиго, быстро подняв голову, во все глаза уставился на Джагерджака. Тот указал на свое лицо: — У тебя слезы текут, парень. — Извините, — Ичиго принялся быстро вытираться рукавом, — Просто подумалось, что я бы хотел показать им подобное место. Было бы здорово нам устроить здесь привал с пикником… Гриммджоу хмыкнул и молча отправился дальше. Куросаки ощутил себя достаточно странно. Его спутник вел себя непостоянно и это немного пугало. — Садись на берег, — Гриммджоу намотал веревку от сети на руку и, закатив штаны до колен, босыми ногами ступил в воду. Ичиго испуганно подскочил к нему и тут же подавился собственными словами: — Да как ты... Да ты же!.. Зачем? Джагерджак обернулся и щелкнул его по носу: — Эй, я не обморожу себе ноги. Садись на берег и разведи нам костер. Растерянный Куросаки только и мог повиноваться. Собрав хвороста, которого вокруг было полно, он вытащил из кармана свою бензиновую туристическую зажигалку, и вскоре яркий костерок, весело потрескивая, пускал сизый дымок к небу. Гриммджоу же, тем временем, остановившись в паре метров от берега, широким движением размахнулся и, круглая сеть, развернувшись в воздухе, упала на водную гладь. Ичиго даже засмотрелся на то, как сильные мышцы рук, выглядывающие из-под закатанных почти до середины плеча рукавов, красиво перекатились под светлой кожей. Он не стеснялся любоваться им, потому что смотреть действительно было на что. Гриммджоу был как-то по-особенному, нечеловечески красивым. Каждое его движение было плавным и четким, в этом все улавливалась необыкновенная грация. И одновременно с этим Ичиго замечал, как от него порой веяло некоторой ноткой угрозы, словно Гриммджоу был притавшимся в кустах снежным барсом, обманчиво-спокойным, но лишь одно неосторожное движение — и разорвет на части, не успеешь и вдохнуть. Куросаки сомневался, что Гриммджоу станет ему вредить, иначе зачем бы спасал? Но интуиция подсказывала, что с ним следует вести себя если не осторожно, то хотя бы аккуратно. Он все еще не понимал природы того, что случилось в пещере, как и того, кто же он все-таки такой… Гриммджоу, тем временем, рванул сеть на себя и Ичиго с удивлением обнаружил, как в ней бьется просто необыкновенное количество рыбы. Гриммджоу склонился над водой, брызги окропили белую рубашку, оставляя пятна и заставляя липнуть к телу. Затем он выпрямился, победно сжимая в руке несколько бьющих хвостами рыбешек и, подойдя к берегу, бросил их Ичиго: — Займешься? Я пока остальную рыбу из сетей выпутаю, мы столько не съедим. Куросаки растерянно уставился на подергивающихся перед ним двух крупных, размером с две ладони, форелей. Нашарив в кармане свой туристический нож, он, вздохнув, зажмурился, и принялся за дело. Гриммджоу вернулся весь мокрый, тряся во все стороны промокшими волосами и, уже нанизавший на палочки куски рыбы Ичиго, смеясь, закрылся руками от брызг: — Осторожнее! Так хлещет, что костер потушишь! Гриммджоу усмехнулся и, расстегнув мокрую рубашку, сел рядом, протянув руки к огню: — Расскажешь тоже. Как успехи с нашим завтраком? — Всё будет, — Ичиго, воткнув в землю по обе стороны костра две палки, похожие на рогатки и, уложив на них импровизированные шампура с рыбой, откинулся на руки, не без удовольствия оглядывая раскинувшийся перед ним вид природы. Сознание кольнула мысль, что почему-то только после смерти он смог себе позволить вот так остановиться и наслаждаться. Но юноша поспешил сразу же поскорее отбросить подобные мысли подальше. Гриммджоу, глядя на огонь, слегка покосился на него: — Ты какой-то странный, Ичиго. — Чего? — опешил Куросаки. Джагерджак усмехнулся и потер ладони: — Ты ведь уже понял, что находишься… не совсем в своей реальности, правда? Куросаки почесал лоб и сел, облокотившись на колени: — Да я уже и понял, что умер. И что с того? — Что с того? — Гриммджоу, кажется, порядочно удивился. — Знаешь, обычно люди, которые ко мне попадают, сразу засыпают меня вопросами, кто я такой, почему они здесь, и бла-бла-бла… Неужели у тебя совсем не возникает подобного любопытства? — Конечно возникает, — не стал отрицать Ичиго, глянув исподлобья, — и ты ждешь, что я стану так же паниковать и требовать обьяснений? — Ну… как минимум? — Гриммджоу пожал плечом. Ичиго покачал головой, переворачивая поджаривающуюся рыбку: — Мне кажется, что ты сам мне это расскажешь, когда придет время. Я уже помер, к чему мне спешить? — Точно странный, — пробормотал Гриммджоу, наблюдая за его действиями, — Все же вы, люди, уникальные существа. — А ты не человек? — полюбопытствовал Куросаки. Глаза Джагерджака остекленели, всего лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Ичиго успел пожалеть о сказанном. — Был. Когда-то. — Вот как… — Ичиго помешал угли. Повисла неловкая тишина, и Куросаки, вздохнув, решил ее нарушить: — Мама мне когда-то пела старинную балладу, которая была известна в месте, где я жил. Она о человеке, который покорил себе горы, став их полновластным хозяином. Я никогда не верил, что горы можно покорить, ведь природа никогда бы не повиновалась человеческой воле. Гриммджоу усмехнулся: — Ты ведь специально упомянул именно это? — Я просто пытаюсь осознать, что сижу рядом с легендой из старинных сказаний. — Забавно, что ты так решил. — Пускать иней по поверхности горной породы — достаточно опрометчивое решение, если ты не хочешь раскрывать себя. — Успокойся. Я не легенда из сказок. Ну или, по крайней мере, не совсем я уж и такая легенда, как тебе об этом рассказывали. Ичиго, внутри себя радуясь, что его затея мало того что увенчалась успехом, так еще и заставила Джагерджака разговориться, приготовился слушать. Гриммджоу же, сняв с огня уже поджаренную рыбу, принялся покручивать палочку в пальцах и словно раздумывал, с чего же начать рассказ. Куросаки решил помочь: — Начни с самого начала. — Умник какой нашелся, — ухмыльнулся Джагерджак, быстро глянув на него, — вспомнить бы, где еще это самое начало, знаешь ли… — И сколько же ты уже живешь? — Ичиго подпер подбородок рукой, отчего стал выглядеть совсем уж юно, особенно если совместить это с поистине детским любопытством в глазах. Гриммджоу вздохнул и поднял глаза к небу: — Когда-то я был совсем иным созданием…

***

Он несся над пустынной землей, поднимая ввысь столбы пыли и оставляя за собой воющее и сверкающее молниями торнадо. Искренне наслаждаясь, он взмыл выше, расправил руки и, вторя его смеху, с неба угрожающе грохнуло, а в истерзанную стихийным бедствием землю ударили молнии. Небо было совсем черным от густых грозовых облаков, а над местностью словно разверзлись врата в преисподнюю — тянуло гарью от горящих деревьев, дым от пожарищ поднимался к облакам и терялся среди них, а сверкающие вспышки стегали стонущую от боли землю. Но он был счастлив. Его деревня, в которой он родился и вырос, в которой его прозвали проклятым с рождения, получила свое — абсолютный ужас и смерть. Он не жалел ничего и никого, ненависть была слишком велика. Так уж вышло, что его сила периодически выходила из-под контроля, и он этому совершенно не сопротивлялся. Вкушая наслаждение от ужаса и убийств, он понял только оно — ему это нравилось до безумия. В принципе, не так и далеко ушли те, кто считал его проклятым. А может, они и посеяли в нем эту жажду разрушения. Но теперь уже об этом не спросить и не узнать — все они мертвы. Погребены под воющим ветром и молниями. Стихийным бедствием, обезумевшим от вседозволенности и масштабов разрушений, он обрушался на ни в чем не повинные города. Поднимал штормы, топил корабли. Он нес с собой разруху и смерть. И если уж в городке при виде грозовых туч начинали говорить, что накликали на себя гнев Повелителя Бури, то значит бушующего торнадо было не избежать. Люди бежали и бежали от него, а он все настигал и настигал их. И в какой-то момент он заметил, как люди любят обосновываться в горах. А вместе с этим и открыл для себя новый вид бедствия — снежные бури, заносы, лавины и бесконечные снегопады. Это было гораздо зрелищнее и интереснее. Можно было погребать под толщами льда и снега целые города, буквально одним взмахом руки стирать их с лица земли. Изредка он показывался людям, но чаще предпочитал действовать от имени стихии и природы. За подобную дерзость же в итоге и поплатился. В какой-то момент он понял, что не может покинуть территорию гор. А конкретно — не может уйти с одного полюбившегося ему перевала, через который регулярно пытались пройти люди, которых он, ради поддержания интереса, заваливал не так часто, но от того не менее жестоко. И когда одна из убитых групп людей внезапно появилась на поляне, где он жил, прямо в его черной от безумия голове раздался незнакомый голос: «Мир, который мы создали, не должен пасть от такой неконтролируемой силы, как ты. Ошибкой нашей было наделить человека подобным могуществом. Но мы расплатились за эту ошибку тысячами жизней наших детей. А ты же, за свою злобу, коварство и кровожадность, поплатишься проклятием. Отныне каждого, кого убьют снега твоих гор, ты должен будешь самолично провести в наши сады. Смотри в глаза им, опекай их, не вреди им, иначе никогда отсюда не уйдешь. Разрушение создано для того, чтобы рождалось новое, но не для забытья. Расплатись же сполна за свои грехи, Повелитель Бури.» Оставшись один на один со своим грузом, он долго не мог смириться. Он сметал явившиеся к нему души в пропасть, но это не помогало, они возвращались и смотрели в глаза, проклинали и ненавидели. И ему стоило немалых усилий все же заслужить их если не прощение, то хотя бы отпущение. Он не сошел с ума, хотя он бы все отдал за то, чтобы его просто убили, не заставляя мучиться. Но это было бы слишком просто. Время шло, а он никак не мог добиться ответа — что же ему все-таки нужно сделать для того, чтобы обрести свободу? Условие для этого было озвучено уже многие годы спустя, когда он потерял счет времени и уже по привычке провожал души погибших в небытие, а некоторых, кто выбирал жизнь, пусть даже и в изломанном теле, он спокойно отправлял обратно. И это самое условие стало для него абсолютным, непостижимым шоком. Внутри он все еще оставался безумцем, пусть и смирившимся со своей участью. И даже его помутненному разуму не хватало границ воображения, чтобы представить вероятность получения своей свободы тем образом, что ему озвучили. Хотя, по человеческим меркам, все было даже просто. Ему было нужно заслужить искреннее прощение. Возможно, даже нечто большее, потому как прощали его многие, люди оказались отнюдь не такими отвратными, как он думал. Прощали его многие, но неизменно оставляли его. Возможно, высшие силы подразумевали совсем другое… Но он так и не смог понять, что именно.

***

— И вот так уже порядка тысячи лет, — закончив историю, безразлично сказал Гриммджоу, откусывая уже порядочно остывший кусок рыбы. Впечатленный Ичиго так и вовсе забыл про свою порцию, пусто глядя на Джагерджака. — Так ты... — после долгой паузы решился заговорить он, — убил… меня? — Лавины должны сходить, Ичиго, это обычное природное явление, — Гриммджоу, кажется, сам был не рад тому, что говорит это, — И люди гибнут, если попадают под них. За последнюю сотню лет вы так развились, что мне даже прощения просить не приходится, люди просто спешат: в забытье или в жизнь, которую они выбирают. Только они все равно уходят. — А тебе, получается, чтобы освободиться, нужно, чтобы с тобой захотели остаться? — Ичиго, наконец, вспомнил про еду и принялся увлеченно жевать форель. Даже без соли и специй, она была поразительно сочной и вкусной, и Куросаки даже не заметил, как полностью умял свою порцию за несколько минут. Гриммджоу же, задумавшись, молчал, глядя перед собой. — Как ты говоришь? Захотели остаться? — Повторил он спустя мгновение. — Со мной? — Ну ведь логично, — пожал плечами Куросаки. — Если прощение не помогает, значит нужно нечто большее. К тебе никто не привязывался за все это время? Ни за что не поверю. — Привязываться? Как… собака на цепи? — непонимающе моргнул Джагерджак и Ичиго прыснул: — Ну, почти. Только собаку привязывают насильно, и она никуда так не денется. А если привязываются люди к кому-то другому, то это, как правило, добровольно. Допустим, вдруг я привяжусь к тебе за это время настолько, что не захочу от тебя уходить? — А что вы испытываете при этом? — напряженно спросил Гриммджоу, все еще не понимая, — Из твоей аналогии я понял, что собака на цепи тут, скорее всего, я. Но я не понимаю, что же нужно чувствовать, чтобы захотеть остаться рядом с кем-то. Мне, конечно, говорили, что я хороший, и что они бы с радостью побыли со мной еще немного, но это ничего не меняло. Ичиго насмешливо хмыкнул — право же, как бывает! — высшее существо не может понять обычных человеческих эмоций. Либо же Гриммджоу настолько забыл, что значит быть человеком, что и о подобных аспектах души забыл. — Как бы тебе объяснить, — он подсел поближе, на что Гриммджоу смерил его подозрительным взглядом, но промолчал, — Когда тебе нравится находиться с кем-то, ты ощущаешь… расслабленность, что ли. Тебе с этим человеком весело, интересно и хорошо. А если тебе хорошо, ты ни за что на свете не захочешь от такого отказываться. Может быть так, что потом еще и захочешь получить нечто большее, чем простое «хорошо». И вот это уже перерастает в привязанность. — А согласен ли второй человек на такое? — покосился на распалившегося парня Джагерджак, — Ну, его устроит, что к нему привязались? — Когда как, — Ичиго пожал плечами, — иногда люди предпочитают обходиться дружбой, если им так нравится. А если оба согласны на «нечто большее», то это уже можно назвать любовью. — Любовью… — задумчиво покатал слово на языке Гриммджоу, — обычно это приносит боль. Зачем соглашаться на такое? — Этим вопросом задаются философы многие века, и я уж точно не в настроении ударяться в подобные лекции. Люди любят, образуют пары, продолжают род. Иногда ругаются, иногда из-за любви убивают себя, иногда других. Это слишком глубокая и, на самом деле, дико банальная тема, чтобы обсуждать ее сейчас. — Ты меня заинтриговал, — Гриммджоу улыбнулся, — Я знал, что люди любят усложнять себе жизнь, но чтоб настолько… — Иначе было бы скучно, — ответил ему такой же улыбкой Ичиго и, хлопнув себя по коленям, поднялся, протянув мужчине руку, — пойдем обратно? — Ты куда-то спешишь? — Гриммджоу принял помощь и, схватившись за руку Ичиго, встал, потягиваясь, — я бы еще прогулялся здесь, на самом деле. Хоть я и знаю тут каждую ветку, вам, людям, это нравится. — Переживаешь о моих посмертных впечатлениях? — Это одна из моих обязанностей.

***

Небо окрашивалось в закатные тона медленно, и Ичиго поражался тому, что звезды проявлялись куда раньше, чем он привык. Глядя вверх, он разглядывал голубовато-розовую гладь, усыпанную тысячами ярких точек, что маняще блестели, словно просили протянуть руку и зачерпнуть немного, рассмотреть поближе. Ему казалось это некоторым дежа-вю, ведь он и перед своей смертью точно так же любовался звездами. Гриммджоу стоял рядом, сунув руки в карманы своих белых брюк и слегка улыбался, словно задумался о чем-то хорошем. Подумать только, он совсем не был похож на жестокого повелителя стихии и разрушителя. Хотя, возможно, сотни лет в изгнании смогли как-то его изменить. Ведь его наказание изначально было рассчитано на своего рода перевоспитание своенравного безумца, который уничтожал все, что видел. Хотя теперь Ичиго понимал, откуда было то чувство страха, что он испытывал, когда ловил перемены в льдистых глазах. — Я знаю о чувствах у людей, — неожиданно заговорил Гриммджоу, — Возможно, они и у меня когда-то были, но сейчас я просто проводник душ, у меня ничего не вызывают взгляды. На меня чаще всего смотрят с ненавистью, с осуждением или с жалостью. Последнее, кстати, бесит. — Ты многим рассказываешь свою историю? — спросил Ичиго. Джагерджак безразлично пожал плечами: — Если спрашивают. Люди любопытны, им всегда хочется исследовать что-то новое и неизвестное, пусть это даже и совершенно незнакомый человек, который умеет управлять ветром. — Как раз из-за того, что ты управляешь ветром, ты и вызываешь интерес, ведь среди нас так никто не умеет, — Куросаки улыбнулся. Внезапная идея осенила его, но он тут же смутился, подумав, что это будет слишком. Но ведь это так интересно! Гриммджоу посмотрел на него с легкой улыбкой. Он без труда догадался, о чем Ичиго захотел попросить, ведь это так предсказуемо. И медленно провел рукой по воздуху, привычно хватая упругие струи ветра, вьющиеся под пальцами. Они моментально преобразились в голубоватые витки воды и ветра, образуя собой сверкающий в лучах закатного солнца блестящий лёд. Тысячи многогранных льдинок поднялись вверх, спиралями взлетая к небу, разлетались на снежинки и тоненькими вихрями взлетали все выше. У Ичиго, зачарованно наблюдавшего, отняло дар речи, и он с поистине наивным, почти детским восторгом смотрел на то, как образующиеся в небе узоры приобретают формы. Вот раскинул над ним свои огромные крылья ледяной орел, а через мгновение птица распалась на кусочки льда, а в небе заплясала прекрасная девушка, и хоть Ичиго не успел разглядеть ее лица, он мог дать голову на отсечение, что она улыбалась, закрывая белоснежными волосами лицо. Вот снова полетела стая птиц, возможно, ласточек. Куросаки показалось, что он услышал их пение. В груди забилось сердце, часто-часто. Парень оторвал взгляд от неба и посмотрел на Гриммджоу, который все так же держащего руку в воздухе и лишь изредка пошевеливающего самыми кончиками пальцев. Рука его по самый локоть теперь тоже словно состояла изо льда, прозрачная, преломляющая лучи солнца внутри себя. Зрелище, несомненно, приковывало взор и завораживало ничуть не меньше создаваемых Джагерджаком иллюзий. И поднялся ветер. Ичиго ойкнул и пошатнулся, стараясь понять, за что же можно схватиться. К Гриммджоу он не смог и шагу ступить — слишком сильно дуло, словно вихрь окутал его снежным коконом, не позволяя приблизиться. К небу взвились прозрачные ленты из воздуха и снега, а Гриммджоу раскинул руки и Куросаки испугался не на шутку: небо над ними потемнело, сгустились облака, тяжелые и угрожающе загремевшие. Его лишь слегка отбросило назад, заставив сесть на холодную, затвердевшую землю. Закрывая лицо от летящей в лицо снежной пыли, Куросаки с ужасом смотрел, как Гриммджоу создавал самый настоящий буран. Неужели он своей невысказанной просьбой пробудил в Повелителе Бури какую-то ярость? Он, конечно, уже умер, но страх сковал его совсем так, как если бы он боялся погибнуть снова. Но Гриммджоу неожиданно щелкнул пальцами обеих рук и танцующая перед ним буря совершенно тихо разлетелась на снег, ветер улегся в ногах владыки, точно большой и послушный снежный кот, лишь слегка колыхнув покрытые инеем травы. Ичиго попытался встать, но ставшие непослушными ноги подкосились, и он снова упал. Джагерджак обернулся и, увидев его, тут же бросился, подавая руку: — Ты в порядке? Я переборщил? — Самую малость, — усмехнулся Ичиго, хватаясь за него. Джагерджак отряхнул его от снега и немного виновато потупился, почесав в затылке: — Почему-то захотелось тебя впечатлить. — У тебя получилось, — Ичиго отряхнул штаны и неожиданно рассмеялся. Гриммджоу озадаченно поднял бровь: — Ты чего? — Да у тебя такое лицо было сейчас, ты бы видел! — Куросаки закрыл глаза ладонью, все еще смеясь, — Неужели ты испугался, что навредил мне? — Есть немного, — буркнул Джагерджак, отведя глаза, — Я в принципе уже не люблю вредить кому бы то ни было, потому что это лишь усугубит положение моих дел. — Да я бы не обиделся, — Ичиго хлопнул его по плечу, на что мужчина весь словно вскинулся, — Я и так уже на том свете, куда уж хуже? — Хуже, значит… — Джагерджак поджал губы, — значит, ты все-таки злишься на то, что погиб? — Я злюсь лишь на тех, кто делал наши веревки для страховки, я еще просил их заменить, но Зараки убедил меня, что ходил с ними не раз, и они еще на разу не подводили, — Ичиго беспечно мотнул головой, — да и толку уже сейчас об этом рассуждать. Пойдем домой. — Куда? — не понял Джагерджак. Ичиго с мгновение смотрел на него, после чего усмехнулся: — В пещеру пойдем. Я по привычке так сказал, ведь я, можно сказать, живу здесь, пока… — Пока тебе не придется уйти, — Гриммджоу отвернулся, спускаясь с холма вниз, а у Куросаки от его слов почему-то затянуло в груди. Но ведь и правда придется… Он поспешил за проводником, а в небе над ним раскинула свои нежные объятия прозрачная ночь, блестящая тысячами звезд.