#ваш_кофе

Арсения злит. И не просто злит, а он в настоящем бешенстве! Какого хрена Шастун себе позволяет!? Мужчина выходит из кабинета, громко хлопая дверью, пугая этим Катеньку, которая с перепугу промазывает и рисует на щеке ярко-алую полосу от помады. Хочет удержать его? И всего лишь из-за того, что Арсений отличный сотрудник. Если бы хотел оставить хотя бы на таких условиях, то перестал бы создавать ненормальные условия. Здесь же даже самый спокойный и выносливый человек умрёт. А Антон Андреевич не человек, поэтому и выдерживает. Но что на счёт других? Плевать, он об этом никогда не думал. Попов же терпел, выпивая по десять чашек кофе в день, сжимал зубы, получая новое указание, которое никак не относится к его обязанностям. Терпел... Он останавливается у двери, глубоко вдыхая и выдыхая. И Арсений старался, очень старался, надеясь, что так Шастун заметит его. Поймёт, что он действительно заботится об Антоне, а не делает на "отъебись". Научился по настроению и взгляду Антона Андреевича понимать, чего тот желает, перестал допускать ошибки... Наверное, он бы ещё всё стерпел: оскорбления, равнодушие, миллион дел, горы бумаги, чужой обжигающий кофе на новой рубашке в пять утра, но... Антону Андреевичу он не был нужен. И не будет. Арсений бы стерпел, если бы знал, что это стоит того. Что он стоит всего этого. Но, кажется, нет. И дело даже не в старании. Просто... он не тот, кто должен быть рядом. Как кто-то нужный. Дорогой. Попов заносит руку для стука в дверь, но передумывает и входит без приглашения. Ему не страшно. Ещё нет. Он устал. Знает, что Антон будет давить морально, может пригрозить, посмеяться, но Арс сможет выдержать. Открывает глаза, сразу цепляя взглядом фигуру мужчины в кресле. А тот и не отрывается от работы, печатает. Вот же... Сам просил прийти. — Антон Андреевич? — Арсений делает шаг вперёд, чтобы не выглядеть уж слишком позорно, держась у выхода, и осматривает кабинет, ставший за этот год таким привычным. Сколько времени он провёл здесь, рядом с Шастуном. Грустно усмехается воспоминаниям, вновь переводя взгляд на Антона Андреевича, и только сейчас понимая, что стук пальцев о клавиши стих. — Прощаешься с кабинетом? Что за сентиментальность? — Шастун складывает руки в замок, скрывая половину лица, и так его глаза выглядят угрожающе. — Это больше ирония, Антон Андреевич, нахожу забавным то, что тратил время в этом месте, — мужчина пытается принять расслабленную позу, но не может скрыть напряжение под пристальным взглядом начальника. — Вы что-то хотели? — Подойди, — Антон Андреевич игнорирует его слова, откидываясь на кресле. Осматривает пока ещё своего подчинённого, и уголок его губ дрогает в подобии улыбки. — Смелее, Арсений, пока рано меня бояться. На заявление мужчина лишь фыркает, делая пару уверенных шагов к Шастуну, но вот на пятом его уверенность сменяется беспокойством, когда он ловит на себе странный прищур зелёных глаз. Поджимает губы и всё же доходит оставшееся расстояние, останавливаясь перед Антоном — теперь их разделяет лишь стол. — Садись, — Антон Андреевич разрывает зрительный контакт, отворачиваясь, и встаёт с кресла, огибая стол. — Хочешь кофе? Чай? Попов молчит, сбитый с толку, смотрит на то, как начальник проходит мимо, расслабленно подходя к двери, а затем... — Вы что делаете?! — слишком резко восклицает Арс, вскакивая с места, когда Шастун, закрыв на ключ дверь, убирает его в карман, оборачиваясь. — Не хочу, чтобы нам мешали, — просто пожимает плечами, медленной походкой возвращаясь к Арсению, который так и продолжает стоять на месте, не в силах что-либо сказать. — Теперь говори. Я слушаю. У Арсения сердце готово выпрыгнуть из груди — так ему тяжело. Не просто находиться в одном помещении с мужчиной, но и терпеть его испытывающий тяжёлый взгляд без тени привычной еле заметной усмешки. Но разве это хотя бы отдалённо похоже на то, как сложно было все эти месяцы. Поэтому потерпеть всего лишь пять минут... Самодовольству Антона Шастуна явно есть предел. Если же нет — Арсений разочаруется в себе окончательно. — Что вы хотите от меня услышать? — Попов вызывающе смотрит, стараясь сдерживать себя, ведь это совершенно не в его стиле — срываться. И если выскажет всё в лицо, легче не станет. Антону Андреевичу даром не сдалось его откровение, а опускаться в своих глазах Арс больше не желает. Он слишком долго тратил себя на кого-то, кто этого не стоит... Боже, блять, стоит. Он стоит всего на свете — этот грёбаный мужчина. В этом его дорогущем костюме, в ослабленном галстуке, который так и хочется потянуть на себя, с зачёсанными назад волосами, которые в обычной своей жизни — Арсений часто видел, когда рабочий день кончался — ложатся на лоб непослушными кудряшками, с родинкой этой блядской на кончике носа, которая делает Шастуна менее грозным, и Арсений и мысли не допускает, что хочет коснуться её губами. Он думать себе о Шастуне запрещает. Но голова уже забита им. Руками его крепкими, пальцами длинющими, губами такими желанными. Как же, сука, хочется. — Скажи, зачем ты пришёл ко мне. — Потому что вы... — Арсений дёргается назад, чувствуя, как мурашки пробегают по спине, и резко выпаливает, пугаясь столь привычных для себя слов. — Хочу уйти из журнала. "Потому что вы приказали" маячит в голове, и Попов сглатывает вязкую слюну, понимая, насколько же сильно влип. Блядство, проколоться на такой глупости! А взгляд отвести не позволяет себе, и может поклясться, что видел, как сверкнули зелёные глаза. О, да, Антон всё прекрасно понимает. Понимает, и знает, за какие ниточки дёргать. — Скажи истинную причину. Давай же, Арсений, смелее, — усугубляет он вкрадчивым низким полу-шёпотом, от которого у Арса сердце начинает учащенно биться. — Я жду. — Я... — Арсений взгляд отводит, в пол смотрит, лишь бы не видеть, не слышать. — Я хочу... — Чего же ты хочешь? — слышится совсем рядом, и брюнет резко вскидывает голову, отступая назад, и тут же упираясь бёдрами в стол. Антон Андреевич стоит всего в двух шагах от него, но так, что даже при желании Попов сбежать не может. И Антон знает. Сейчас слишком отчётливо чувствуется разница в росте. Арсений буквально смотрит снизу вверх на начальника, который возвышается над ним, не выпуская из плена внимательных глаз. — Пожалуйста... — Отвечай, — рычит Шастун, делая широкий шаг вперёд, и Арсений отклоняется, упираясь ладонями в гладкую поверхность стола позади. — Я хочу уйти от вас! Антон останавливается, едва занеся руку над его лицом, и опускает. Арсений с ужасом замечает улыбку на его лице. И она отнюдь не добрая... — Уйти? Говоришь, уйти хочешь? — Шастун сжимает губы, подавляя веселье, почти что безумное, и наконец становится серьёзным, сокращая оставшееся расстояние. — А разве я приказывал это тебе? У Попова ком в горле встаёт. Понять не может, почему давит так, а ноги дрожат. Он старше, он такой же мужчина. Только вот, внутри всё сжимается, а к горлу подкатывает тошнота — сбежать хочется. А ещё хочется перестать чувствовать. Совсем. Чтобы не было всего этого. Чтобы Шастуна этого ненавистного не было. И Арсения. Именно так, ведь пока что не представляет себя без него. Скатился, сбрендил, подсел на дозу внимания с его стороны, вырывая такое редкое "я тобой доволен". И страшно так никогда не было, ведь пришло время лечиться. — Смотри в глаза и повторяй, — Шастун в глаза смотрит, не разрешая отвести взгляд. — "Я никуда от вас не уйду. Я — ваш, Антон Андреевич". У Арсения внутри всё немеет, а на глаза слёзы наворачиваются. Слёзы беспомощности. Ведь, к сожалению, это правда. Антон Андреевич скажет остаться — он останется. — Антон Андреевич, пожалуйста... — Повторяй! — взрыкивает мужчина, нетерпеливо хватая брюнета за подбородок. — Я... От вас... Никуда. Выдыхает, когда отпускают его. — Молодец, — коротко хвалит Антон. Арсений же зажмуривается — сбежать. Нужно просто сбежать. Антон Андреевич — моральный садист. Ему явно приносит удовольствие унижение своего помощника. И от этого тошнить начинает. Арс встряхивает головой, тяжело дыша. Понимание того, что он только что сказал в слух неприятно сжимает грудную клетку, и дышать почти не может. — Зачем..? — надломленным голосом сипит Попов, поднимая глаза полные слёз. Да плевать, что он мужчина, что это позорно — больно ужасно. Шастун непроницаемо смотрит в глаза, не отвечая, только руку с его плеча не убирает, сжимая сильнее. Арсу никогда не понять, о чём думает в такие моменты Антон Андреевич. Чего хочет? — Ты бы иначе сбежал. — И... Всё? — Арсений ошалело глазами хлопает, переваривая слова начальника. Только ради того, чтобы оставить какую-то пешку? — Всё? Ради вашего удобства... Это всё стоит, того, чтобы сломать меня..? Антон договорить не даёт, встряхивает за плечо, хватая второй рукой, и говорит, когда Арсений смотрит на него осознанно, без мутной пелены бреда на глазах. — Ты больной, Арсень? Я даже в мыслях этого представить не могу. А разве по-другому ты стал бы слушать? Если я неожиданно скажу тебе: "Арсений, прошу, не уходи, я без тебя не справлюсь", ты бы остался? Нихуя. Ты бы сбежал, позорно поджав хвост. Потому что ты терпеть только и можешь. А что-то сделать — боишься ужасно. Даже сейчас я чувствую, как ты дрожишь в моих руках, — Антон Андреевич усмехается, но взгляд остаётся серьёзным. — Не делай глупости, прошу. Я... виноват. Чертовски перед тобой виноват. Мужчина склоняется к Арсению, утыкаясь своим лбом в его. А Попову дышать всё ещё сложно, у него, наверное, сердце сейчас из груди выпрыгнет, наконец, замерев, только вот, шевельнуться не может, ведь Шастун настолько близко, касается его — от этого крышу сносит. Он шумно втягивает воздух, сдвигая уже затекающую руку, но мужчина не шевелится, продолжает придерживать его за плечи, и только когда Арсений подаёт голос, отстраняется: — Я не понимаю. Что вы... Шастун поджимает губы, строя недовольное выражение лица, но отодвигается, чтобы Попов мог его видеть, и внезапно, пусть и дышать легче становится, накатывает холод, который недавно страхом сковывал тело. — Ты даже представить себе не можешь, чего стоит всё это, — Антон усмехается, обводя взглядом стены, которые украшены дисками, платиновыми журналами, плакатами и постерами, которые сотни тысяч стоят. — И если бы ты хотя бы на шаг приблизился к моему миру, то сразу же пропал. Нет, — тихо, но безвесело смеётся, — не делай такое лицо, это голые факты. Арсений, ты не приспособлен для этого, не для конкуренции, ведь... У тебя нет того, ради чего тебе нужно будет плевать на всех, заботясь лишь о себе, о том, чтобы твои статьи были на первых страницах, а журнал разрывал все топы. — К чему это вы мне говорите? Думаете, я настолько наивный? Я уже не первый месяц подле вас, Антон Андреевич, — Попов недовольно прищуривается, стараясь не думать, в каком он сейчас положении, сидя перед начальником на его столе, всего в шаге от него. Пытается лишь всем своим существом улавливать слова, пропуская всё через себя, чтобы ничего не упустить. — Я лишь хотел сказать, что иногда ты не можешь получить всё. Приходится выбирать. И я выбрал карьеру, отказавшись от друзей и родных, которые тянули руки к деньгам, сыпя мне лестные слова, каждый хотел быть ближе, забрать всё себе, — Шастун нервно приглаживает волосы, замолкая на секунду, чтобы собраться с мыслями. Арсений же не знает, что сказать или сделать, ведь такого растерянного мужчину он видит впервые, поэтому лишь слушает, а у самого внутри что-то проясняется от понимания того, что именно хочет донести до него Антон Андреевич. — Вам было тяжело? — Отказаться от любимых людей, поняв, что я для них как бельмо на глазу? — Шастун смотрит на него со снисходительной улыбкой, словно Арсений не понимает, что спрашивает, как ребёнок. — Было. Разве ты не чувствуешь сейчас нечто подобное? — брюнет тушуется, отводя глаза, ведь теперь понимает, о чем говорит мужчина. — Даже не знаю, как, но мне удалось пережить это. Знаешь, сейчас не особо тревожит это. Но вот одна глупость волнует: я влюбился, — Арсений поднимает в удивлении глаза. — Она давала понять, что ей нужен я, а не статус и деньги, заботилась, любила, вообще не интересовалась моей работой. Первые полгода. Арсений закусывает губу весь подбираясь, ведь знает, чем закончилась эта история. — Но вы ошиблись? — нетерпеливо спрашивает, и Шастун кивает. — Началось с малого, она просто интересовалась, а потом больше и больше... Я едва не потерял всё, доверившись этой женщине, ведь так преданно верил, а когда понял, было уже много сделано. Она получила огромные деньги, оставив меня с практически разорённым бизнесом, и, добившись развода, ведь я пытался вернуть своё, исчезла. Жалею лишь, что позволил себе такую роскошь как любовь. Потом как-то поднимался, крутился, пытался выкарабкаться, стал нервным, перестал высыпаться, не доверял никому, злющий стал ужасно, — улыбается, а Арсению стыдно стаёт, пусть он и пытается затолкнуть это чувство подальше, ведь всё ещё помнит, как ему больно было. Но в сравнении с болью Антона... — И людей терпеть не мог. Всё казалось, что они тянут ко мне свои руки, чтобы столкнуть со скалы... А с помощниками вообще кошмар: я не мог положиться на них, доверить что-либо, ведь боялся. Одна ошибка — и ты ошибся. Они были хорошими сотрудниками, во мне дело. Вот и не задерживался никто. А потом появился ты. Шастун замолкает, пытливо смотря своими зелёными глазами, словно пытаясь разжечь в обоих что-то. А это и не нужно — Арсений уже горит. Ему тяжело, больно, стыдно, ему хочется вернуться назад, хочется извиниться, хочется уйти, остаться, исчезнуть, отказаться от Антона и любить не смотря ни на что. Сглатывает, кивая, чтобы мужчина продолжил — готов слушать дальше. — Ты был таким фанатичным: всё суетился, бегал, паниковал, но в то же время в нужных ситуациях оставался на удивление спокойным и собраным. Улыбался мне, смотря своими огромными глазами, а сам от страха сжимался при видя меня. Слухи дошли до тебя быстрее, чем наши взгляды впервые встретились. Я видел, что ты чего-то стоишь, поэтому решил придерживаться твоего страха и авторитета передо мной, надеясь, что это поможет держать расстояние. Сам никогда границы не переступал. Только вот, с тобой невозможно это: не мог не съязвить, уколоть побольнее, испытывая. Мне было интересно, сколько ты продержишься. И я пытался побольнее задеть, лишь бы видеть эмоции на твоём лице. Ненавидел себя за это, но продолжал. И ты не остановился, лишь больше вовлекаясь во всё. Я сам не заметил, когда ты подошёл слишком близко, оказавшись у меня дома, чтобы принести чистую одежду и завтрак. Тогда мне стало по-настоящему страшно, но без тебя уже не мог. Ты стал единственным, что радует меня. И тогда я сорвался: привязывал всё сильнее, ограничивая в действиях, стягивал тебе руки, забирая себе больше твоего времени, чтобы ты был лишь со мной. Чтобы ты стал полностью моим. Я хотел контролировать каждый твой шаг, чтобы знать, что ты не предашь. И я знал, что ты этого не сделаешь, ведь в одно утро, взглянув на тебя — такого покорного и послушного, понял — ты пропал. Во мне. Не смотри на меня так, Арсений. Я не ебаный садист, просто... У меня никого не осталось кроме тебя, и во мне загорелось эгоистичное желание, чтобы у тебя также был лишь я, чтобы ты тоже дышал лишь мной. И не передать словами, как мне жаль. Я сторонился своих чувств, поэтому сделал вид, что не вижу твоих. А когда ты мне написал, что хочешь уйти, я испугался. Это был дикий страх. Тебя потерять — самое ужасное, что может произойти со мной. Я скорее откажусь от всего, чего добился, чем позволю тебе уйти. Это не угроза, но если ты уйдёшь... — Арсений видит в его глазах мольбу, страх, то, что просто противоречит его представлениям об этом человеке, — я потеряю всякий смысл. Попов молчит долго, пытаясь во всё это поверить. Как он мог думать, что хотя бы на сотую долю смог узнать Шастуна, когда это совсем не так, и что-то требовать от него. Но правда в том, что и Арсений многое отдал. — Блядство. — Арсений? — Шастун ведёт бровью, смотря, как мужчина закатывает глаза, а затем хватает Антона за галстук, притягивая к себе. — Если это был ваш план по тому, чтобы оставить меня на этой адской работе, то поздравляю — он удался. И в следующее мгновение позволяет себе поцеловать начальника, ведь он теперь от него никуда. А Шастун уже давно привязан.