имя тебе — шесть букв

***

Среди вечнозеленых, вечно молчаливых лесов, в местах столь отдаленных и столь одиноких, лепестки лунного света топили небольшой город со своей маленькой греховной тайной. Ночь нежна к ее тихим, опасливым жителям, несущим скорбь бытия даже во сне, но ночь свирепа к тем, кто в час смиренный открытыми оставляет глаза. Она некрещеной луной стучит таким в окна и серебряной пылью разоблачает не спящие тела, что в безнадежной мольбе жмутся к друг другу. — Я столько раз хотел прикоснуться к тебе, сколько раз я молил господа, чтобы не гневался он на детей своих. В ответ сдавленный всхлип, удушенный ожогами любви на щеках. — Тобой одним я болен, мальчик мой...Мой брат... И сердце под стальными ребрами отстукивает имя его — шесть букв, а смоль волос нефтью по рукам, впалой груди, тонкому животу и ниже: там, где сейчас брат так чужд и непривычен. Когда луна брезгливо отворачивается, тогда Иллуми вспарывает девственное нутро своего мальчика. Что только его. Для него. Мальчика, что растил, растил, а потом собственноручно растлил. И нет сожалению места там, где любовь не братская вместо кислорода легкие набивает кровавыми гвоздями. — Тебя одного любить я буду и любовь к тебе через жизнь всю пронесу. И Киллуа хочется кричать. От него. Из-за него.

***

Иллуми кажется, что в мире он совсем один, что семья его далекая, чужая — не его вовсе. Себя он чувствует неприкаянный, вечно блуждающим затворником птичьей клетки его города, сквозь прутья которой свободы нет — ее не существует. А что же есть? Что же реально? То, что дарит Иллуми вечность. Вечность Иллуми постигает через своего брата, которого темными ночами укачивает в колыбели сладострастия. Имя его он под кожей носит, устами своими перебирает, когда особенно тяжело и жить почти невозможно. В своих ладонях его ладони греет, губами по ним мажет и плачет надломленно, чтобы Киллуа увидел и непременно пожалел. Чтобы Киллуа плакал вместе с ним. От любви к нему.

— Что между вами? — Однажды спрашивает Хисока. — Показать на тебе? — Саркастично отвечает Иллуми в радужках которого больше кислоты, чем цвета. — Я о чувствах. Не знал, что ангелы разрешают себя трогать.

Ангелы?

Крылатый фонтан светлых волос, небесная радужка глаз с ватой облаков и нежный мазок алых губ. Белокожее существо, сотканное из света и тепла. Точно ангел. Его ненаглядный, оберегающий, смиренный ангел. Маленькая святыня: даже крылья за спиной есть, но отчего-то переломанные, неживые, опущенные низко. Киллуа только исполняется шестнадцать, когда мальчик с теплой карамелью глаз подсаживается к нему за стол на школьном обеде. Новый друг сияет снопами искр, блестит мириадами звезд, взрывается рядом фейверком. Гон для Киллуа — маленький праздник. Из-за него хочется плакать, из-за него хочется смеяться и выстраданную души к ногам чужим положить, чтобы приняли как самый дорогой и нужный подарок. Хочется. Очень хочется. Но Иллуми не отдаст своего братика. Братика, что растил, растил, а потом... Потом маленький, робкий и поддающийся Киллуа все больше стал стесняться того, что Иллуми считал допустимым. На ласку он смотрел как на насилие, своими тоненькими веточками-ручками защищался от брата, кровосмесительные тенденции не поддерживал, но и сопротивляться сильно не мог. Не умел. Боль не хотел причинять родному, почти любимому человеку. И слезы проливал он горькие прямо в огромные ладони, что послушно собирали соленый бисер и лицо свое им омывали. Ночь умирает во взгляде остро наточенного оникса и черная пряжа волос струится по чужой шеи и будто бы душит. Киллуа видит огромные кровавые рога, что над макушкой брата высятся, пронзая потолок. Киллуа всего шестнадцать, Киллуа хочет жить, а не задыхаться всхлипами, пока брат уродует его тело грязными руками, трогающими то, что трогать не должны. А ведь хотят и трогают. И даже больше. И повзрослевшему Киллуа без конца мерзко, стыдно за себя, за брата, что вот уже час разрывает изнутри его атласные внутренности. Маленький город со своей маленькой тайной подглядывает за насилием, запертым внутри коробки из стен. Иллуми непреклонен в своей изощренной пытке, облаченной в призрачную вуаль под названием "любовь". Любовь, что зашифрована в хрустальной слюне, протянувшейся между губами. Иллуми действительно любит. Любит эгоистично, самозабвенно и деспотично. Любит до воющих в конуре звезд, до вздутых на руках венах, до обезоруживающего, еле слышного "люблю" и не замечает как умерщвляет жизнь в глазах цвета неба с сугробами облаков. Зато отчетливо видит, чувствует чужую отстраненность, стыдливость и легкий душок страха. Его боятся? Не любят? Стесняются? Разноцветный ковер чувств в ворс которого вплетена собственная неуверенность и жалость к самому себе. Иллуми жалок. Не любим любимым братом. Ревность сначала подкрадывается на цыпочках, почти бесшумно и едва остается замеченной, а после обдает мозг жаром и плавит сознание. Боятся, стесняются, не любят. Его маленький робкий ангел облачился в личину чуждую, не поддающуюся господству любви, что свил внутри него брат. Осознание причины сначала долго томится в желудке, а после зреет и раскалывается перезревшим плодом, обнажая ненависть. Живучую, жестокую и горькую на вкус. Иллуми не глуп. Иллуми знает, что его маленький, совсем крошечный братик в чужой кровати нежится и под чужими руками находит свое пристанище. Себя обретает. А Иллуми ревнует до воющих в конуре звезд, до взудых на руках буграх-вен...Любит, любит, любит. Всегда любил, иначе быть не может. Иначе не научили. Он на коже белесой имя брата лезвием царапает. Кап-Кап. Разбиваются рубины о холодные льды чужих глаз. Кап-кап. Плачет небо, а вслед за ним хмурый город обливается кровью. Кап-кап. Стая птиц рассекает мутное осеннее небо, утонувшее в слезах. Иллуми жесток в своей любви. Иллуми хочет быть абсолютен для брата. Иллуми должен быть первым и последним мужчиной у Киллуа. Младший Золдик находит брата с истерзанными запястьями на полу в ванне. Темно-алые бусины вина на его имени, выцарапанном на коже и, кажется, на самом сердце, что отстукивает шесть букв. Иллуми вызывает жалость и сочувствие, а младший брат неизменно остается сильным эмпатом. Своего израненного побитого зверя он прижимает крепко к груди, по волосам гладит и не замечает клыкастой пасти, что вот-вот вцепится в сонную артерию и разорвет. Иллуми волк в овечьей шкуре. Иллуми — Каин, Киллуа — жертвенный Авель, понесший за брата грехи. Гореть им вместе вечно и безотрадно, пока черная копоть не застелит пеленой небеса в голубых глазах. — Мой Киллу...Мой... В бреду. Почти шепотом. Безумно. Золдик смотрит в две черные ямы вместо глаз. Пытается найти ответы — находит иглы и кости, в которых утопает его мягкая плоть. Он подчиняется внутреннему зову, хватается за чужое кровавое запястье. Алые рубины собирает пальцем, мажет по своим губам, а позже целует брата влажно и надрывно. Со всей горечью, бесконечным протестом и упрямым смирением. Киллуа подсаживается на иглу порочной любви, что ему омерзительно навязана с детства. И как крест несет он ее всю жизнь.

***

Черная мгла сомкнула свою пасть вокруг маленького города. Глуха и безмолвна ночь под гнетом медной луны, скрывшейся за сенью пожелтевшей глянцевой листвы. Грубые точки разносят трепет и тепло чужого тела. Среди гнилых листьев и холодной земли Киллуа отдается своему избавителю, разрешает осквернять тело, душу, каждый исступленный вздох и выдох. Золдик чахнет над поддатливым телом брата, пока чуть поодаль, крепко привязанный к дереву друг Киллуа — Гон — скулит протяжно и слезами давится, наблюдая с ужасом и сожалением за грехом. Иллуми — змей. Коварный аспид, шипящий раздвоенным языком и сверкающий раскосыми глазами. Он кончает в братика, оглаживает молочные бедра и уходит. Киллуа теряется в испуге и непонимании, но тут же приходит в себя, когда брат возвращается не один. В своих крепких мужских руках с цепью вен Иллуми держит за плечо Гона. На друге лица нет. Болезненная бледность и дрожь стрелами пронзают его тело. Он едва стоит на ногах, шмыгает носом и глаз не поднимает на обнаженного Киллуа. Юношу валят коленями на землю, дергают жестко за черные нити волос и заставляют смотреть на младшего Золдика. Конечно, просмотр не бесплатный, но плату за него Иллуми возьмет позже. — Иди и смотри, сучий потрох. Пускай каждый дюйм его тела отпечатается в твоих глазах, — чужой голос разливается по телу каплями жгучего страха. В глазах Гона можно утонуть: там бассейн из слез, дно которого стелет отчаяние и боль за лучшего друга. Иллуми сильнее сжимает чужие волосы, а лицо Фрикса становится совсем уж близко к Киллуа. — Трахай его. Я смотрю, — не голос, а язва. Золдик пугается брата так, как никогда прежде. Холод непогоды кусает за кожу, но больнее укусов ветра, только стальной взгляд, осиротевший и будто бы утративший всякую суть. — И-иллуми?... Но брат, кажется, не слышит робкого обращения по имени. Он толкает Гона на обнаженного Киллуа, что тоже чуть ли не плачет, потому что не понимает брата. Не понимает, зачем все это. Зачем он мучает его друга, а заодно и его самого. — Ну же, Киллуа. Покажи, чему тебя научил твой братик. Желчь и кислота разом выплескиваются на плоть. Боль настолько мучительна, что хочется кричать. Фрикс ближе прижимается к Киллуа, не потому что похоть, а потому что страшно и болезненно от пыток старшего брата Золдика. — ИЛИ ТУПАЯ БЛЯДЬ ХОЧЕТ БЫТЬ СВЕРХУ? — Голос срывается на крик, почти рычит. — И-иллуми, почему ты так поступаешь... Слезы дорогими бриллиантами разбивается о щеки. Киллуа шестнадцать, Киллуа хочет жить, а не задыхаться под удавкой непонимания и обиды на брата. — Скажи... Иллуми, скажи..., — младший пугается собственного голоса и мерзнет, но не от холода, а от морозной вьюги, что бушует в космических дырах глаз. — Ч-что я сделал не так? И-иллуми... — Я думал, ангелы не убивают. Даже ранить не могут. Но ты убил все живое во мне. Я заболел тобой, Киллуа. Тебе же меня и лечить. Ангельские крылья, когда-то парящие в синеве небесной, теперь сломаны и торчат безобразно-уродливо. Только ангел, хоть и бескрылый, возвысился над змеем ядовитым, из последних сил сопротивляясь. — Иллуми, ты ненормальный... Псих... Сколько можно меня мучить? Я так устал... Так устал... Шепчет Киллуа и плачет. Так грустно, что у Иллуми сосет под ложечкой: да, это его мальчик. Безусловно, только его. Для него одного. Секунда и от приятных мыслей дрогнет член, а губы трогает едва заметная ухмылка. Иллуми выглядит безумно, а Гон, не выдерживая напряжения, предпринимает попытку встать с друга, но тяжелая рука удерживает его на месте. — Гон-кун, тебе нравится Киллуа? Понимание молнией пронзает сознание: Иллуми ревнует. Жестоко, беспощадно и ограниченно. Он замкнулся на своей ревности. Как же так вышло, что Золдик младший не понял этого сразу? Брат всегда был жаден до Киллуа. От всех прочих его оберегал, как тепличное растение выхаживал, под себя растил. В руки никому не давал, даже смотреть не разрешал. Иллуми ужасный собственник, ведь именно в Киллуа он находит недостающие в себе детали. — Ну же, Гон-кун. Что скажешь? — Треплет по-дружески Иллуми черные вихри волос и улыбается. Все еще безумно, но он об этом, кажется, не догадывается. Фрикс вздрагивает от прикосновения, пытается друга собой закрыть и не смотреть на обнаженное тело. — Гон, молчи, — шепчет в ухо Киллуа, но Иллуми замечает. Его злость вместо кислорода заполняет воздух, когда Киллуа тщетно пытается защитить друга. Он хватает за шкирку Гона и бьет наотмашь. Удар оглушает, и подросток валится лицом в гнилую листву. — Отвечай, когда тебя спрашивают. Нравилось трахать моего брата? Гон оправляется после удара и вроде как приходит в себя. Смотрит упрямо в две червоточины глаз. Захлебываясь соплями и отчаянием, он шипит сквозь зубы роковое "да". Иллуми бьет ногой в челюсть, несколько зубов ломаются и рот заполняет красная масса из крови и слюны. Фрикс отхаркивается себе в ноги, дышать становится затруднительно, как в лицо бьют еще раз. — Иллуми, прекрати! П-пожалуйста... Иллуми! ХВАТИТ! Вопит Киллуа, пытается приблизиться, защитить, но перед братом он всегда был и остается беспомощным питомцем, подчиняющимся воле хозяина. — А что же до тебя, мой братик? Тебе нравится Гон-кун? — язвит Иллуми, наконец-то замечая Киллуа. Позади него искалеченное тело, что утратило черты прежнего себя. — Посмотри хорошенько, тебе нравится такой лучший друг? Он тащит Фрикса за мочалку волос, липкую от крови, приближает его вспухшее от ударов лицо к личику брата. — Целуй, если нравится, — смеется Иллуми, а глаза пустые, безмолвные. Киллуа смотрит ошарашенно, заражаясь чужим безумием. Он с места сдвинуться не может: на конечностях кандалы братского господства. — Так я и думал, Киллу, — победно ухмыляется: такой Гон ему точно не нравится. — Идем домой, — Золдик помогает ему одеться, а когда тот замирает и отказывается идти, берет на руки и уходит. Избитый, замерзший и истекающий кровью Фрикс остается лежать на мертвой земле под одеялом ржавых листьев.

***

Спустя время, пролежав в больнице несколько месяцев, первый и последний друг Киллуа уезжает с семьей из города. Издевательство над мальчиком поразило немногочисленных местных жителей. Печать ужаса явственно проступала на их глупых лицах, которые Иллуми предпочел бы сдавить в своих тонких пальцах. Как настоящий брат и родственник он заботился о ментальном здоровье Киллуа. Пытался объяснить случившееся, говорил, что иначе быть не могло, что Гон просто пользовался им, поэтому Иллуми решил его наказать. Как мужчина он заботился о Киллуа физически. Трахал его темными ночами, целовал в маки губ, оставлял бутоны синяков на коже. Однажды, когда братья мылись вместе, Иллуми предложил заключить клятву. Он вырезал ножом имя свое — шесть букв на бледной груди брата. Собрал пальцем кровь, обмазал свои тонкие губы. — Целуй, если нравлюсь. Киллуа слегка качнулся. Рябь пошла по воде, тонкая кожа на груди натянулась вокруг этажей-ребер. Надпись "Иллуми" кровоточила, тонкие красные змейки стекали по анатомии тела вниз, теряясь в лобковых волосах. Пухлые губы наполнились цветом. И Киллуа поцеловал брата.

Ты тихо плачущая боль, роняешь слёзы на мои ладони. Ты так несчастен, одинок, и чужды мне все твои роли. Не буду я тебя жалеть, прощения просить, Ведь без тебя мне будет легче себя похоронить.

***