Сыро и тепло

      Дождь окутывает тело, а Хосок упрямо продолжает идти вперёд. Просто идёт вперёд, но с низко опущеной головой. Чёлка липнет занавеской на глаза, скрывая серый и вредный мир. Ночь, но фонари горят, слегка трепещет тусклый, грязно-жёлтый свет, не дающий Хосоку скрыться полностью. Тень крадётся следом, несмываемая. Будто парень преодолевает полосы жизни. Белые и чёрные, а тень — его отвратительное «я». Всегда рядом во тьме и прячется, перебегая за его спиной от света. Чон шмыгает носом, прижимая локти к бокам и пряча руки.       Небо криво, рвано, словно тупым ножом режет молния, а гром глушит тихое: «Привет, Хоба». Холодные пальцы оказываются в тепле крупных, чуть шершавых рук. Хосок следует покорно за теплом, позволяя себя вести… Вперёд? Нет, налево и в уютную бежевую квартирку. Где он впервые за вечер поднимает голову. Одна рука всё ещё греет, а вторая поднимает чёлку, стряхивая капли. Юнги замечает, что не только дождь умыл печальное лицо. Глаза красные, а слёзы всё ещё без разрешения стекают по щекам. Хосок стоит в луже воды, но будто в океане не умея плавать.       Юнги тянет вымокшую куртку, ведя парня в свою комнату. Просит снять сырую одежду, взамен достав пижаму с кактусами. Хосок путается в ткани, переодеваясь, пока Юнги на кухне варит кофе и достаёт любимые вкусняшки Чона. Ждёт, пока придёт, размешивая сливки в свой чашке. Хосок тихонько проскальзывает на стул напротив, греясь об пододвинутую чашку. Юнги молчит, волнуя тишину лишь сёрбаньем горячего. Кладёт Хосоку пару печенюшек, всё так же ничего не требуя сказать… Он знает, что парень ему верит. А потому расскажет, когда наберётся сил. — Юнги… Прости что так внезапно, поздно… Я так устал. Мне надоело всё… Я другой совсем. Для всех хороший, а для себя кто… Видел сбитую собаку, когда от знакомых ушёл. Кость вывернута, глаза открыты, но ничего не видят. Я ведь тоже таким мог сегодня стать. Но остановился, потому что увидел её. Почему люди решили, что лучше всех, когда умерев, они не более важны, чем та собака. Я не хочу, чтобы они влияли на меня, но так запутался… Меня не ждут. Нигде не ждут…       Юнги отодвигает чашку, сцепляя руки их в замок. — Тебя нигде не ждут, ты прав, только потому, что я уже дождался. Ты со мною рядом, тут безопасно. Освободи эмоции. И собака та, даже не будучи живой, она важна, потому что тебя остановила. Её роль последняя в сохранении тебя, позволь побыть эгоистичным, но… Для меня. Ты важен мне, Хоба. Наиболее родной.       Юнги встаёт, поднимая за собой Хосока, и обнимает крепко, прижимая за затылок к собственным плечам. Хосок сопит, чуток дрожит, начиная плакать снова. — Я больше не вернусь к тем людям. Но больно мне, так разочарован… — Знаю, понимаю, — шепчет Мин, укладывая его себе под бок. — Ты можешь это сделать. Оставь себя, мы справимся. Найдём много света, я даже наколдую побольше светлячков, — смеётся бархатно и коротко, чувствуя на шее, как тянет губы Чон, приподнимая уголки в улыбке: — С тобой я снова жизнь ценю. — А я, с тобою жизнь… Люблю.