Твоё счастье

Твоя голова устала от бесконечных путающихся мыслей насчёт того, в чём же смысл твоей жизни. Тебе кажется, что ты бесполезна и не заслуживаешь хоть чего-то хорошего, что никто не способен даже искренне полюбить тебя, как друга, любовный интерес — неважно, просто быть рядом, оттого на душе всё гаже и гаже, а сердце со жгучей болью будто пронизывают острые иглы. Готова сдаться, но что-то останавливает. В один из таких дней, когда твоё состояние походит на что-то между "плохо" и "отвратительно", Син Цю вытаскивает тебя из дома. Вы уже давно дружите, он, если посудить, единственный твой верный друг, поэтому отказывать совсем не хотелось, даже несмотря на то, что, возможно, было далеко не до прогулок. Вы идёте уже достаточно долго, ноги устают, но в Син Цю энергии ни капли не убавляется, всё это время он то и делает, что шутит, но видит тебя насквозь, и даже если не скажешь о том, что в этот момент чувствуешь, в его силах прочитать тебя и как никто другой понять, сделать всё, что поспособствует улучшению твоего состояния. На все его комплименты отвечаешь скромной улыбкой и отводом взгляда куда-то в землю, иногда просто в сторону, Син Цю понимает, что с тобой, но не оставляет попыток осчастливить глупыми историями и приятными словами, а ты в это время лишь понимаешь, что не зря согласилась выйти с ним. Никто из вас не знает, сколько вы уже так ходите, Син Цю будто поставил цель обойти весь Тейват, но, тем не менее, он умело отвлекает от гнетущих мыслей, отчего ты даже уже не стесняешься посмеяться или пошутить сама, вызывая смех уже у него. Он держит за руку, и тебе спокойно. Солнце медленно скользит за горизонт, а вы тем временем только доходите до склона Зимородка, и, наконец, Син Цю устаёт сам, потому пригласительным жестом указывает на небольшое брёвнышко, ты садишься, следом он. Нежный закат завораживающе отражается в озере, где плавают утки, а несильный вечерний ветер проходится по твоей коже, из-за чего тело пробирает мурашками; вздрагиваешь.       — Замёрзла? — спрашивает Син Цю и чуть наклоняется, чтобы заглянуть в твоё лицо.       — Нет, — краснея, отнекиваешься ты и отводишь взгляд обратно к глади воды. Син Цю кивает каким-то своим мыслям и решает не доставать тебя ещё больше своими расспросами, хоть и видит, что чем дольше ты смотришь на это озеро, тем сильнее поджимаешь губы, словно вот-вот расплачешься, но не можешь дать себе волю это сделать, и он не понимает, почему ты всё ещё не можешь ему довериться и открыться, а лишь молчишь и продолжаешь делать вид, что всё в порядке. А внутри снова всё путается и больно давит на тебя тяжёлым грузом: Син Цю настолько хорошо смог тебя отвлечь от ужасных мыслей, что, когда замолчал, невольно вернул обратно. Сердце буквально разрывается, и ты не выдерживаешь — закрываешь ладонями лицо и качаешь головой.       — Син Цю, я… я запуталась. Я ничего не понимаю… Последнее время я думаю только о том, что со мной что-то не так, меня не принимает абсолютно никто, кроме, разве что, тебя, но это не отменяет того факта, что я никому не нужна и что я глупое ничтожество. Я не знаю, что мне делать… — ты не находишь сил, чтобы взглянуть на друга после твоего явно неожиданного признания в том, как сейчас тебе плохо. Син Цю сводит брови к переносице и прикусывает внутреннюю сторону щеки, а после успокаивающе касается твоего плеча: ждал, когда ты наконец откроешься ему, потому что на твоё состояние в полном неведении смотреть ещё тяжелее, чем если бы он хоть что-то знал, ведь до этого ты ни разу никому не высказывалась насчёт своих проблем, лишь перебирала наедине с собой, увязывая в них с каждым разом всё глубже.       — Не говори так. Позволь мне поведать одну сказку из старой книги, что я читал.       — Сказку?.. — переспрашиваешь ты, отнимая ладони от лица.       — Именно. Однажды в Тейвате появилась очередная птица, которая, выросши, должна была взлететь в небо с остальными, подобными себе, сородичами. Каждый новый птенец бахвалился тем, что уже может продержаться в воздухе пару секунд или тем, что способен добывать пищу сам. Те, кто хотел, верил, хоть и понятно было, что без капли лжи не обходилось, — жестикулируя, Син Цю убирает руку с твоего плеча. — Тем не менее, наша птица ничего из этого сделать не могла: ну просто не получалось у неё! Её особенные крылья не позволяли взлететь, а маленький клюв совсем не годился для поимки мышей для пропитания. Время шло, все остальные птенцы уже давно стали полноценными птицами, готовыми рассекать воздух взмахами своих красивых крыльев, перелетать большие расстояния и смотреть на мир своими глазами. Но…       — Та птица не смогла? — предполагаешь ты и, кажется, осознаёшь, к чему Син Цю клонит.       — Верно. Бедная птица всё-таки выросла, но её строение тела отнюдь не позволяло ей стать подобной сородичам, как и предполагалось с первых секунд её жизни. То ли от нежелания иметь в семье такую дочь, то ли от невыносимости матери обеспечивать пищей взрослую особь, когда ей уже года самой не позволяли столько времени находиться в воздухе, одной очень дождливой ночью, когда каждый звук затихал в шуме грозы, птица была вытолкнута из своего гнезда. То, чем она ещё отличалась от всех, — крепкий сон, что тоже не подходило под "идеалы" их рода: надо быть готовым дать отпор всегда, даже если твой сон настолько интересен, что не хочется просыпаться, "убей или будешь убит" — вот, к чему приучали всех птенцов с самого рождения, понимая всю их ничтожную суть — промежуточное в цепи питания всех животных. Птица, упав с дерева, очнулась, и сразу же ею овладел страх: она осознала, что дальше своего гнезда её маленькие лапки ещё не ходили, только глазки смотрели в даль и мечтали о большем. Сил и возможностей подняться обратно на ту породнившуюся ветку, конечно, не было, и птица, хватаясь когтями за мокрую, склизкую кору, кое-как забралась в тёплое дупло, где и заснула. Наутро её разбудила белочка, в чей домик, оказалось, птица и залезла; как выяснилось, всю ночь та караулила её вместе со своими детьми и отогревала своим пушистым хвостиком, чтобы промокшая под дождём птица не заболела. Со временем беличья семья приняла к себе птицу, и она наконец почувствовала счастье. То счастье, какого не чувствовала она все те года, что жила среди подобных себе. Белки не бахвалились тем, что умеют летать, что могут искать пищу самостоятельно, они всегда были рядом с этой птицей, и та наконец поняла, что нашла своё место в жизни. Ты растираешь ляжки и устремляешь взгляд вдаль, переваривая только что рассказанную другом сказку.       — То есть… Кардинально поменяв окружение, у неё всё получилось?       — Именно так, — Син Цю прикрывает глаза, подставляя лицо ветру. Ты поджимаешь ноги к груди, обхватываешь их. Ведь не зря эту историю услышала именно сейчас, может, если птица смогла всё, то и ты сможешь? От осознания в горле встаёт ком, а в глазах тонкой стенкой застаиваются слёзы, что ты так не хотела и не хочешь показывать перед кем-либо, даже перед Син Цю. Как же обычная сказка о птице сумела ударить "в яблочко", заставила задуматься о том, что терзало твои мысли очень долгое время.       — Даже если я поменяю окружение и это поспособствует тому, чтобы я была счастлива, я никогда не откажусь от тебя, — ты позволяешь слезам скатиться по твоим щекам и крепко обнимаешь Син Цю, словно он твоя единственная надежда на лучшее в этом вязком болоте собственных угрызений и проблем. Он тепло улыбается и сразу же даёт ответ, нежно поглаживая твои мягкие волосы. Син Цю чувствует, как его одежда в районе груди постепенно намокает, как ты дрожишь, слышит тихие всхлипы, оттого прижимает ещё ближе к себе, оставляет трепетный поцелуй на твоей макушке. Аккуратно отстранившись, Син Цю приподнимает твоё лицо за подбородок и долго, неотрывно смотрит прямо в глаза, в которых можно прочитать вину и сожаление, будто маленький ребёнок искренне просит прощения у своей матери за провинность, а на деле — тебе неловко, что даёшь слабину в присутствии друга, когда всегда могла позволить себе такое только наедине с собой.       — Мы со всем справимся, — успокаивает Син Цю, тыкая в кончик твоего носика своим. — И не смей больше думать о том, что ты ничтожество. Син Цю снова прижимает тебя к себе, кутая в крепкие объятия. И ты понимаешь: он и есть твоё счастье.