Рождество с Дьяволом

Хлои ощущала пустоту, непроглядную и всепоглощающую. Эта пустота словно растворяла её изнутри, оставляя лишь оболочку, которая двигалась по улице на автопилоте. Внутри не осталось ничего — ни сил, ни эмоций. Только больное осознание собственной бессмысленности. Вокруг неё была суета: праздничная, радостная, почти карикатурная. Люди спешили, смеялись, обнимали друг друга. Автомобили гудели, рождественские песни текли из колонок, а вокруг — запахи глинтвейна, корицы и карамели. В каждом окне сияли гирлянды, заливая улицы мягким золотым светом. Смех, искренняя радость и любовь — эти слова били в такт шуму улицы, снова и снова. Она шагнула в рождественскую лавку за свечами. Двенадцать чёрных свечей — они идеально впишутся в её гостиную. Внутри лавки кипела жизнь: дети перебирали игрушки, влюблённая пара у прилавка смеялась. Рыжая девушка сияла от счастья — её веснушки, казалось, ловили свет гирлянд, а искренняя улыбка словно освещала всю комнату. Её молодой человек терпеливо держал пакеты, стиснув в зубах леденец. Всё выглядело так, как будто счастье здесь было законом. Ощущение, что весь мир живет в мюзикле, а она лишь случайный гость на этом празднике жизни. А Хлои? Она расплатилась за свечи, спрятала их в бумажный пакет и вышла обратно на улицу. С пустотой внутри. — Да, мама. — С Рождеством, милая! Как ты? — Всё хорошо. Готовлюсь к празднику. А как у вас? Голос был ровным, будто записан заранее. Слова отзвучали, не оставив за собой следов. Хлои едва осознавала, что говорит. Её внимание снова уловило ту же знакомую мантру улицы: смех, искренняя радость и любовь. Эти три слова звучали в её голове эхом, пустым и болезненным. Дома было оглушающе тихо. Жёлтый свет гирлянд, одинокая ёлка. Режим «не беспокоить» на телефоне был включён так давно, что она забыла зачем. Никто не писал. Никто не звонил. По телевизору шли старые новогодние программы. Знаменитости, шампанское, беззубые шутки. Летняя запись, призванная изображать радость, которой в её комнате не было. Нож лежал на кухонной тумбе, криво. Идея была стара, как сама пустота, но теперь она казалась особенно привлекательной. Рождество — лучшее время, чтобы всё прекратить. Никто не заметит. У всех свои дела, смех, искренняя радость и любовь. Но не зря же, облокотившись на шкаф, стоит пакет с двенадцатью чёрными свечами? Насколько соблазнительно звучит идея продать душу Дьяволу в Рождество? В канун Рождества, только в 12 часов ночи, Дьявол путешествует по земле, чтобы омрачить рождение Христа. 23:00 Но что ей нужно от Дьявола? Что можно попросить у него? Она не знала. Или, скорее, ей просто было всё равно. Воздух вокруг по-прежнему пропитан смехом, счастьем и любовью. А внутри — смертельная усталость. Такая, что единственная мысль о спасении — запереться в ванной с ножом, который всё ещё лежит криво на кухонной тумбе. Сделка с Дьяволом. Счастья от неё не получишь. Деньги? Пожалуйста. Слава, признание — на выбор. Любовь? Без проблем. Но счастье? Счастье он предложить не может. Ведь побочным эффектом сделки с дьяволом является апатия и затяжная депрессия. Совершенно нечего терять. Может, так в её жизни появится смысл? Её взгляд остановился на телефоне. Звонок. Домашний. Это Лу. Она, похоже, решила преодолеть барьер режима "Не беспокоить". Игнорировать было бы логично, но какой-то острый, неудобный укол одиночества заставил её поднять трубку. — С Рождеством, Хлои! Мы тут с Джесси и Элли... — С Рождеством, детка! — С Рождество-ом! На том конце линии — громкие голоса друзей, музыка, оживлённые выкрики. — Мы гуляем в центре Нью-Йорка. Ты же знаешь, мы каждый год встречаем Рождество здесь! Всё ещё ждём тебя, предложение в силе даже после полуночи. Я понимаю, ты могла устать, но мы тебя любим. Очень. Нам бы хотелось, чтобы ты была с нами. — Оу... Я не думаю, что это хорошая идея, Лу. — Да брось, Хлои, правда. Мы все хотим, чтобы ты была с нами. — Вы знаете, какая я обуза. Довольно странное желание. Она раздражённо закурила одноразку, но вкус оказался почти незнакомым. — Ты не обуза, Хлои, — голос Лу дрожал. — Даже в депрессии ты невероятная. Никто не замечает её, честно. Ты придёшь — станет легче. Это же Рождество! Рождество. Для них Хлои всегда "невероятная", потому что она изо всех сил старается не быть обузой. Видимо, у неё хорошо получается — никто ничего не замечает. — Нет, Лу. Это плохая идея. Хорошо вам отдохнуть. Я не чувствую себя плохо, просто устала. И я перезвоню. Ложь. Ещё одна. Её взгляд снова упал на нож, что криво лежал на кухонной тумбе. — Хлои, но... — Нет, Луиза. И даже не думайте приходить ко мне. Прекратите изображать мою маму. Перестаньте думать, что я вскроюсь в канун Рождества. Счастливого праздника. Голос Лу дрогнул: — И тебе счастливого Рождества, Хлои. Гудки. Она откинулась на спинку стула. Слёзы скапливались, затуманивая взгляд. Нож превратился в расплывчатую линию на тумбе. Одноразка выпала из рук и закатилась под диван. Её пальцы нервно зарылись в волосы. — Чёрт... Чёрт-чёрт-чёрт! 23:10 Какая же она жалкая. Но правда ли Хлои так уж много вкладывает в своих друзей? Может, её «всепоглощающая поддержка» — просто красивая история, которую она сама себе рассказывает? А те, кто «не замечают её депрессии» — лишь отражение её собственного равнодушия? И, может, надеяться на понимание бессмысленно, если ты сама не умеешь понимать? В маниакальном порыве она резко вскочила с дивана и начала рыться в поисках блокнота. Телевизор всё так же показывал роскошное новогоднее шоу. Платья, драгоценности, беседы, что сводились к пустым тостам. Фальшь этой картинки была невыносима. Отблеск мира, которому она никогда не принадлежала. Всё её существо вопило об одном — найти смысл хоть в чём-то конкретном. Как будто внутри пустота, а мир требует: «наполняй». Но как искать то, что, кажется, утеряно ещё до рождения? Всё, чем она была, будто выплетено не из любви, а из ошибки химии мозга. Из изъяна, который стал основой личности. В груди — холодный, жгущий комок. Зависть. Но не к деньгам, не к телам с экранов. Зависть — к тем, кто может жить просто так. Без надрыва. Кто не боится будущего. Кто идёт по жизни, не спотыкаясь о собственное существование. Эта зависть была липкой и душной. Как терновый венец, надетый внутрь. Колючки не снаружи, а внутри, под кожей, в сердце, в голове. Тысячи игл, что пронзают каждую клеточку тела, каждую мысль. Ей казалось, что она — сломанная. Что внутри нет ни одной вещи, которую можно было бы назвать «приятной». Ни одной, которую можно было бы подарить этому миру. — Блокнот… Блокнот… Где же ты?! Пальцы лихорадочно копались среди вещей. В телевизоре — короткий фрагмент с известной моделью. На миг Хлои замерла. Вот она — настоящая жизнь. Привилегии. Билборды. Кампании. Быть тем, кем восхищаются, кого любят просто за внешность. Она мотнула головой, отгоняя иллюзию. — Блокнот… А! Вот же! Пальцы вцепились в обложку. Слёзы текли непрерывно. И вдруг — смех. Резкий, почти истеричный. На миг — глухая, звенящая тишина. Однажды Лу уже видела её такой. С тем испуганным взглядом, который невозможно забыть. Лу тогда не знала — помочь или сбежать. И Хлои это помнила слишком хорошо. Стыд окутал ее с головой, что в ней такого уродливого, что вызывает страх? И помнила, как Лу однажды сказала: "Это не биполярка. Это просто спектакль. Хочешь, чтобы тебя жалели, как героиню в мюзикле.." Эти слова будто прожгли ей душу. Тогда звонок закончился криком. Она орала. Не могла остановиться. Кричала, потому что боль ломала тело, горло сдавливало. Потому что отчаянно нуждалась в помощи. В спасении от боли. От себя. 23:20 Жизнь супер модели? Вот оно!! Теперь она знает чего хочет от Дьявола, истерический смех заливает всю квартиру, отдаваясь в теле болезненной судорогой. Воспоминание где лежит блокнот само приходит в голову. Продать свое тело подороже, возвести красоту в абсолют. Ведь кому может понравится её душа? Она слишком много времени проводит наедине с собой, чтобы знать, что никому. Лишь ее светлые волосы вызывают восхищение, ее зеленые глаза всегда отражали, что внутри она пустышка. Макияж стал её бронёй. Привычный ритуал: слой за слоем — как будто не косметика, а пластырь на трещину. Помада — придать лицу жизни. Контуринг, чтобы скрыть провал на щеках от бессонных ночей. "Если я сделаю себя красивой — может, внутри станет тише..." Ей хотелось любви, так отчаянно и безнадежно найти любовь, которой она попросту не могла одарить себя самой. Казалось, что где-то внутри неё была течь из которой вытекла вся её способность любить и быть счастливой. Она не человек - оболочка. Внутри - только хаос. Сердце замирает. На мгновение становится трудно дышать, слезы льются рекой, а Хлои отчаянно хватает ртом воздух. Рука ложится на грудь, что так отчаянно вздымается. Когда-то понимание мира через науку казалось целью, ради которой стоит жить. Но потом пришли мысли: "А что, если я не смогу? Что, если я ничтожна, если в этом нет смысла?" Они разрослись как сорняки, заглушая всё остальное. Собственные идеи показались чужими, а голос стал тише, уверенность вырвали насильно из ее грудной клетки и осталась лишь беспросветная боль и страх вздохнуть. "Если я так умна — почему мне так больно жить?" Модели. Одежда. Это казалось более понятным. Простым. Ей нравилось фотографироваться, нравилось быть симпатичной. Она решила, что, возможно, это всё, на что она годна. Она сделала портфолио — вложила в него дни, недели усилий. Снова и снова пыталась поверить, что это её путь. Разослала снимки по десяткам агентств. Ответы были холодны. "Извините, не подходит." "Слишком обычная." "Не выделяется." Как холодный душ. Может даже в её теле нет никакой ценности? И та противная родинка на бедре, растяжки и пушковые волосы на лице выглядят мерзко? Следы от подростковых прыщей не скрыть за слоем тональника, а глаза всегда будут говорить о ее срывах. Голова кружится, перед глазами мигают гирлянды. Телевизор продолжает играть, там всегда праздник, всегда веселье, красивый фасад, шампанское и фанерная запись. Детский хор звучит, как далекий звон в гробу. Она больше не плачет. Просто сидит, смотрит в точку. Усталость. Бескрайняя. Хочется не смерти — хочется исчезновения. Чтобы больше ничего не чувствовать. 23.30 Теперь Хлои хочет лёгкого пути. Она устала. Смертельно устала. Она устала видеть в глазах жалость, надежды, что все поменяется. Она поменяется. Но что если этого не случится? Ведь вот она настоящая она - сидит посреди подаренной ей квартиры, слезы капают на её бархатный пиджак, пока вокруг счастье, любовь и Рождество. Мама никогда не упрекает, но её безразличие к этому роскошному иждивенчеству ранит сильнее любых слов. Для Хлои это — молчаливое подтверждение провала. Она пробовала работать. Мама находила ей варианты, но непостоянность Хлои рушила всё: маниакальная увлечённость сменялась апатией, и всё снова шло под откос. Мама никогда не кричала. Только мягко предлагала помощь. И эта мягкость резала ещё больнее. Жёлтый свет гирлянд струится по комнате, отражаясь в её заплаканных глазах, глупая рождественская ёлка. По телевизору блестит что-то гламурное: платья, богатые улыбки, декорации. Хлои сидит на полу и выписывает своё желание, его нужно сформулировать очень четко. Всё или ничего. Листок испачкан слезами, чернила расплываются. Все не то. Резкое движение, лист противно колит руку, превращаясь в отголоски мыслей. Почему выходит писать лишь -«Считается никем, лишь подобие человека»? Её глаза покраснели, лицо припухло, дыхание всё ещё не выровнялось, она переодически всхлипывает. Все или ничего, но что из этого она хочет? Что если ничего? Она совсем не замечает, что свет пару раз моргнул. Помехи в телевизоре мелькают, прерывая гламурное шоу. Шампанское, песни и смех знаменитостей то исчезают, то появляются вновь. Думаете, проблемы с электричеством в канун рождества? И только в квартире Хлои? 23.40 На телефон Хлои приходят сообщения от Джона, Элин и Лу, но она их даже не увидит. Режим «Не беспокоить», она выключит ещё не скоро. Она всё ещё сидит с блокнотом. Сидит, переодически всхлипывая, но не отрывая от него взгляд. В голове почти нет мыслей. Как заевшая пластинка, в её голове крутится мысль лишь о том, что нужно написать. Она ни о чём не думает. Она не думает о том, как сильно она устала. Она не думает, что до рождества остались жалкие 20 минут. Она не думает о знаменитостях в телевизоре и жёлтом свете гирлянд, что переодически моргают. Она не думает о бархатном пиджаке. Она не думает об одноразке, что укатилась под диван. Она не думает о ноже, что так криво лежит на кухонной тумбе. Не думает... не думает... не думает... не думает! Она думает о том, насколько понятное её желание. Она думает о фиолетовых страницах её блокнота. Она думает, что наконец-то станет значимой. Правда? Она же правда думает об этом? Правда об этом? Слёзы всё ещё капают, но теперь не на зелёный пиджак, а на фиолетовые страницы блокнота. 23.50 Неизвестно, как ей в таком состоянии пришла мысль посмотреть на время, но она судорожно поднимается на ноги и подхватывает пакет с двенадцатью чёрными свечами. Коленки дрожат, а слёзы льются, нервный смех всё ещё смешивается с такой по-настоящему новогодней песней. Last Christmas? Знаете, а Хлои знакома с той рыжей девушкой из рождественского ларька. Это была Полин, и они вместе смотрели Рождество на двоих. Они вместе встречали рождество. Хлои любила Полин, а может и не любила, чувства к людям уходили, становились лишь дымкой вокруг чувства собственного ничтожества. Может ничего и правда лучше? Ее теплые касания, то с какой трепетностью она смотрела на Хлои, страстные поцелуи, когда воздух становился общим, глаза затуманены, губы искусаны, влажные пальцы проходили внутрь не только тела, но и души. Все это остается в прошлом, которое никогда не случилось. Песня казалась насмешкой. Да отдала. Без остатка. Теперь в ней лишь пустота. Ведь Полин не любила Хлои. А, может, и не могла. В её глазах всегда было что-то чуждое, холодное. Хлоя часто думала, что заслуживает эту холодность. Хлои вообще мало кто любил, мало кто был искренне счастлив вместе с ней. Она была плохой подругой, возлюбленной, потому что заставляла людей думать, что её жизнь без них невозможна. Она искала подтверждения своей значимости в их глазах, а потом — обрывала всё. Она была плохим человеком, заслуживающим лишь ничего. Мир становится зыбким, воспоминания — странно искаженными. Помнится лишь, что она всегда жила в боли. Она не знает. Она ничего не знает. Теперь вокруг тихо. Телевизор выключен. Гирлянды больше не горят. 23:55 Самое время для ритуала? Неужели вы хотите пощекотать себе нервы и узнать, как она вызывала Дьявола? Ну что ж. Вы сами напросились. Зеркало, свечи, канун Рождества. Насколько соблазнительно звучит идея продать душу Дьяволу в Рождество? Слёзы всё ещё льются. В комнате тихо. Жёлтый свет свечей едва освещает её лицо, расчерченное следами от слёз. Никаких гирлянд. Никакого запаха глинтвейна и леденцов. Никакого смеха, песен, искреннего счастья. Только истеричные всхлипывания, слёзы, зеркало и тусклый свет двенадцати чёрных свечей. Только тихое, обессиленное бормотание заклинания. Она смотрит в отражение, противное распухшее лицо, красные глаза. И говорит: Satan, oro te, appare te rosto! Veni, Satano! Ter oro te! Veni, Satano! Oro te pro arte! Veni, Satano! A te spero! Veni, Satano! Opera praestro, ater oro! Veni, Satano! Satan, oro te, appare te rosto! Veni, Satano! Amen. 00:00 Свечи дрогнули. Её голос стал увереннее. Заклинание повторялось снова и снова. Оно больше не походило на шёпот — слова звучали громче, твёрже. Тени плясали в её глазах. В ушах звенело. Но Хлои не могла остановиться. Она повторяла заклинание монотонно, как будто её голос больше ей не принадлежал. Слёзы высохли. На её лице осталась лишь припухлость, напоминание о недавней истерике. Телефон. 15 сообщений. 5 пропущенных звонков. Среди сообщений — поздравление от Полин. Но Хлои его не увидит. Внезапно всё стихло. Свечи погасли. Она остановилась. Пыталась отдышаться. Как оказалось, Дьявол не похож на карикатурного человека с красной кожей и козлиными рогами. Хлои даже не поняла, что что-то произошло, но с места не двинулась. — Несчастная Хлои. Чем же я смогу тебе помочь? — Жуткий низкий голос доносился со всех углов, но в то же время и ниоткуда. — Я… я составила договор. — Как предусмотрительно. И что же ты просишь у меня? Она дрожащими пальцами вырвала листок и положила его близко к зеркалу. Мурашки были по всему телу, но Хлои не было страшно. Пальцы дрожали от бессилия, а мурашки были от ощущения чего-то потустороннего. Ей казалось, что в комнате пахло трупами. Он засмеялся. Это был глухой, тяжёлый смех. Он словно впитывался в стены. — Ага, это крайне интересно… И ты думаешь, что это тебя избавит от страданий? Хлои лишь пожала плечами. Она не знала. Что же в этом мире способно избавить её от страданий? Жизнь, в которой она больше не видит жалость в глазах близких? Такая жизнь могла бы дать ей смысл существования. Всеобщее восхищение и признание. Она будет красивой картинкой, записанной заранее новогодней программой, где лишь блеск софитов, дорогие, неискренние улыбки и фальшь. Если нет, будет нож. Криво лежащий на тумбе. Она знала, что ей всё равно гореть в аду. За любовь к женщинам. За тщеславие. За материализм. За неконтролируемые вспышки уныния и гнева. За то, что решилась вызвать Дьявола, чтобы продать душу ради денег. А ради денег? Она ведь никогда ни в чём не нуждалась. Так зачем ей всё это? Хлои устала. Она ничего не чувствует. Полностью лишена сил. Перед глазами темнеет, будто мир погружается в туман. Она даже не подозревала, как истерика её вымотала. Всё, чего ей хочется, — спать. Заснуть навсегда. Никогда не проснуться. Может, всё-таки лучшее решение — закрыться в ванной с ножом, который так криво лежит на кухонной тумбе. Вокруг темно. И тихо. Свечи больше не горят. Единственный свет — ночной. Он идёт из окна, откуда видны фейерверки, гирлянды и луна. Хлои устала. Она ложится на пол, обнимая колени. Вокруг снова мерцает жёлтый свет гирлянд. Звук шумного телевизора, где знаменитости пьют шампанское и поют, доносится из гостиной. Чёрные свечи давно потухли. Нет смеха. Нет искреннего счастья и любви. Рядом лишь усталость, нож, что криво лежал на кухонной тумбе и фиолетовый листок, где слова размыты слезами. Внизу — тонкая, длинная подпись, будто процарапанная чем-то острым. Ни имени. Ни даты. Только тяжесть.