Звёздная панацея.

время сжигать мосты, время искать ответ и менять сгоревшие лампочки

      У Римуса до безумия сильно болит правое бедро, настолько сильно, что ходит он, опираясь на свой чемодан, грустно и негусто наполненный исключительно тетрадями и учебниками. И парой бесконечных плиток шоколада. И ещё тёплыми носками, которые ему подарила мама Джеймса. И шоколадной лягушкой от Сириуса, которую он хранит, словно это какая-то драгоценность.       Августовские дожди в какой-то момент меняются на сентябрьские молодые ветра и самые первые болезни за последние полгода. Около Хогвартса пахнет сигаретами лаки страйк (подарок всех полукровок), волнением и щепоткой предстоящего недосыпа примерно всех.       Римус Люпин, если быть на полные сто процентов честным, не думал, что доживёт до этого времени. Но вот он здесь. Стоит в компании своих лучших друзей (если быть совсем-совсем честным, он до сих пор не может в полной мере осознать, что у кого-то такого, как он (нервного и долговязого, угловатого и грубого) действительно будут друзья). Живой! Он, черт возьми, пережил это будоражащее своим безразличием лето. Надзирательница остаётся в прошлом примерно на четверть вечности. В (пока что !) будущие шестнадцать Римусу предстоит узнать форму своего сердца, и он готов поклясться, что не переживёт того факта, если она не будет совпадать со звездой Сириуса. У Сириуса всё с этого года по-новому. В смысле, действительно по-новому. Он холодный. Не смеётся, глаза закатывает до небес почти, руки красные от холода, а лак потрескался. Курит один и толкает первокурсников на лестнице.       Сириус вообще-то не выглядит заинтересованным во всём этом, но это Сириус! Сириус! Их с мародёрами Сириус, который соглашается на любую авантюру, если это принесет ему щепотку адреналина. Сириусу Блэку, кажется, нет никакого дела до факта, что где-то совсем рядом (или нет?) ходит его часть звезды. Джеймс где-то на фоне поёт Питеру дифирамбы о его чистейшей любви к Лили, мечтая о том, чтобы хоть один луч звезды совпал с Лили! Джеймс, наверное, заключил э т о в своей голове на всю жизнь. Он бы выжег этот пазл на сетчатке глаза и любовался ежесекундно. Питеру нравится думать, что он уже нашёл свою родственную душу. На самом деле, Римусу кажется, что все это слишком сложно. Звезды — потрясающе, да, действительно фантасмагорично. Но… Сириус? Звезда. И факт, что кто-то другой однажды увидит в нем что-то с в о ë! Убивает. Разламывает на части, царапает рёбрами душу и железной губкой по трахее водит.       Возвращение на любимую мягкую (впервые за все три месяца) кровать ощущается так, словно кто-то снова выкрутил насыщенность жизни на максимум. Там, за шторой с эмблемой Гриффиндора, Блэк в темноте шепчет где-то в районе Поттеровской кровати: " Спишь? ", а потом бормочет заглушающее. Становится так тихо, что, кажется, слышно даже подземелье. Римус так сильно ждёт, когда его злоба на факт, что звезда внутри него никогда не будет совпадать с е г о звёздной перерастет во что-то, что будет иметь значение не только для него.       А когда эта навязчивая мысль оставляет его на пару несчастных минут, Люпин вспоминает, как все лето он скучал по разговорам с Лили. Лили — осиновый лист. Трепещущий, состоятельный и (иногда) надёжный. Лили вообще-то действительно синоним к слову замечательная. Она живая реинкарнация осени и оранжевого цвета. Лили, на самом деле, до безумия влюблена в Джеймса, но отмолчаться ей кажется легче, чем согласиться на (хотя бы!) одно свидание. Вдруг звезда Поттера будет непрямой противоположностью звезды Эванс? Лили рисует стрелки чёрным карандашом от своей тёти и пахнет как карамель. Откуда-то из детства. Римус засыпает.       Утром приходит осознание, что до полнолуния не так уж и много осталось — каких-то семь дней. Взвинченный Римус скатился с кровати в ванную, опережая Сириуса, который уже был готов просидеть там всё утро, обед и вечер. Он роняет плойку Блэка, покрывало Джеймса и палочку Питера просто ради того, чтобы быстрее спуститься на завтрак. Вообще-то со стороны Римуса это был очень и очень смелый шаг, смотря на то, что стало с их взаимоотношениями с Блэком. Сириус как всегда (снова) лучше всех, и это даёт надежду пережить этот кромешный оскал темноты. Джеймс недовольно кричит что-то, содержащее обещание не поделиться бутербродом сегодня.       Душ прохладный, как руки Сириуса прошлой осенью, когда они (вроде) дружили. Он тогда шёл, радуясь первой вылазке в Хогсмид и тыкал длинными пальцами в салют вперемешку со звёздами. Они шли, держась за руки и это было правильно.       Сейчас — новая реальность. А прошлое! Такое яркое, эфемерное и не из этой вселенной, в общем. Апогей фармацевтических веществ и подростковая грубость, которая смешивается с юношеским максимализмом. Сириус на третьем курсе сказал, что ему по душе маггловские фильмы. А на четвёртом что-то возбуждено лепетал о смерти своих любимых.       За завтраком все ученики становятся похожими на пейзаж. Слизеринцы — бледнее белого в зелёном одеянии отблесков когда-то насыщенной природы. Рейвенкло — как небо синие. Хаффлпафф — солнце, разумеется. Блещут умами. А Гриффиндорцы что? Гриффиндорцы — это кто? Резко становится стыдно от факта, что они в этот пейзаж не вписываются совсем, а если и вписываются, то точно не благодаря Люпину. Л и ш н и й.       Лили трясёт его за плечо.       — Всё точно хорошо? Ты вообще не ешь. Это точно ты? — Эванс говорит это, наверное, в шутку, потому что по её лицу начинает ползти улыбка, но стоит ей окончательно доползти до её ушей, Римус не даёт ей сдвинуться своим красноречивым взглядом, означающий " яненавижувсеживоепрямосейчасиособенновсеживоеспособноешутить ".       — Хорошо, хорошо! Не трогаю, не дышу и не смотрю! — Она в примирительном жесте поднимает обе руки и тут же опускает их, видя, как Джеймс проходит, почти касаясь её спины.       Римуса вдруг изнутри съедает мысль о том, что он был полностью уверен — стоит ему перейти порог поезда, и все разговоры будут только о родственных звёздах. Слух к полнолунию обострялся, а он не уловил и вскользь брошенные кем-то фразы о звёздах. Как будто ничего из этого нет.       Пророчество гласит — к наступлению определенной стадии взросления (кратко: когда юношеский максимализм бьёт через край, а агрессия внутренних границ не имеет вообще) у каждого живого существа вместо сердца формируется осколок звезды, который когда-то был раздроблен судьбой. И задача каждого — найти у кого-то осколок звезды, который полностью дополнит твой. Тогда ты будешь полноценным. Целостным. З н а ч а щ и м.       Внутри растёт ощущение, что это в данный момент нужно только ему, Римусу. И ни одной догадки или мысли, что где-то в спальне, выпрямляя чёлку, сидя на столе, один Сириус Блэк влюблённо вздыхает, перечитывая параграф об этом. Он запомнил сон, где Бродяга и Лунатик были вместе. Где у них совпадали осколки звёздных сердец и они держались за руки на день рождения Бродяги.       Впервые Римус Люпин не съедает весь стол за ровно неделю перед полнолунием. Впервые Римус Люпин чувствует себя так, как будто тревога осязаема. У неё вполне есть тело и разум — она может держать тебя за руки и шептать что-то на своём тревожном. Если бы он только мог, он завернул бы эту осязаемость в самую дорогую оберточную бумагу, подписав " вещество со свойствами ", и подарил Сириусу! Он бы обрадовался. Если он ещё знает, ч т о такое р а д о с т ь. И умеет улыбаться, но это вряд ли.       Сзади кто-то кричит " Поторапливайся! ", а он всё никак не может перестать думать, что случится с Бродягой на шестом курсе, потому что… Кажется, что это — предел идеальности.       Он помнит, как читал лекции известного маггловского психолога, говорившего, что соулмейтов звездных бесчеловечно тянет друг к другу. Как бы они ни старались отречься. Случайные прикосновения рук, коленей за столом, случайные взгляды (даже если глаза мозолит так сильно, что их вдавить хочется). Бесконечно, бесконтрольно, бесчеловечно. Почему-то вдавить в себя хочется только Сириуса.       На третьей парте на зельеварении холодно. Местами тоскливо, но это пока Лили не пришла и не растормошила Римуса до состояния (как минимум) чего-то живого. Блэк с Поттером на четвёртой — прямо за ним — мерзко хихикают. Сириус резко толкает его и выдаёт неожиданно неоднозначное: " Хватит сутулиться, блять! На твоём позвоночнике скоро нельзя будет играть, как на флейте ".       — Чë?       — Я говорю, хватит сутулиться! На твоëм позвоночнике…       — Я слышал, — Римус впервые в жизни перебивает его на полуслове. А Сириус перебивает его всегда. — Я просто уложил предложение " какого хуя это — единственное, что я услышал от тебя за три дня? ".       Сириус отвернулся от резкогрубого взгляда Лунатика.       Он всё ещё весь такой новый и резкий, такой ненастоящий. Такого Сириуса Блэка Римус не знает. И ещё он не знает, как с ним говорить. И прикасаться к нему. И ещё, ещё и ещё. Как будто ему действительно есть дело до позвоночника Римуса, блять! Блэк своими выпадами только даёт надежду, что ему не всё равно на то, как там Люпин сутулится, дышит, моргает, зевает. Лили подходит уже в тот момент, когда Римус почти смиряется с фактом, что надежды иметь он не имеет права.       Тяжесть не спадает.       Римус смотрит на Сириуса и думает — янтарь. Римус думает — слëзы Гелиад по воле богов были пролиты не зря. Римус думает — был бы у меня собственный Эридан — приказал бы ему безмолвно громко унести в бескрайние просторы Северного моря. Он думает — унести и смешать янтарь Сириуса и его, Римуса, алмазы. Смешать, взболтать, ещё раз смешать и стать одним ц е л ы м.       Всё зельеварение Сириус не смотрит в его сторону.       Некоторые пары проходят далеко не в его обществе (и даже не в обществе Джеймса) (на самом деле это обидно). А к концу дня, почти сразу после ужина, лёжа в постели, Римус понимает, что отдал бы всё на свете, лишь бы ещё раз услышать исконно Блэковское " Всё, что угодно для нашего Лунатика ". Ещё Римус отдал бы всё на свете, чтобы услышать, как Сириус называет его с в о и м Лунатиком. Не то чтобы у Римуса так много вещей, людей и чего-либо еще, которые он хотя бы в теории мог отдать. Но он бы нашёл целую вселенную для этого.       Римус честно отводит глаза от картины, достойной (по меньшей мере) стать последним, что он видел в своей ужасающей жизни. Сириус вдавливает окурки в одну из фамильных ваз, что заботливо оказываются в их спальне раз за разом. Матерится, а потом спрыгивает с подоконника. Питер кричит и кидает подушку сквозь шторы:       — Опять ты со своими сигаретами! Римус, скажи ему! — Римусу волшебным образом оказывается (как всегда с Сириусом) нечего сказать. Или он так думает. Бедро в это утро ноет, почему-то, с особой силой.       — Правда, Сириус, хватит. Пожалуйста, — Джеймс неожиданно подаёт голос, и это успокаивает разом всех. — Если так сильно хочешь загубить свои лёгкие, будь добр делать это за пределами нашей общей спальни. Мерлина ради, начни уже нормально спать. Или не мешай другим.       Сириус искренне улыбается в сторону кровати Поттера. Улыбается, выставив напоказ свои острокрасивые клыки. (Впервые с прошлого мая Римус видит его улыбку, и что-то внутри него рушится вновь).       На астрономической башне видно вселенную. Звёзд бесконечное множество. (Главная звезда стоит и курит (в о з м о ж н о) пятую сигарету за последний час). Где-то на небе просто не может не лежать сердце Римуса. Такое красивое, витьеватое, эфемерное почти. Ему должен (или должна) достаться кто-то в мириады раз лучше кого-то такого, как он, Сириус. Кто-то умный и красивый, разобравшийся в себе и умеющий любить, удобный, умеющий проявлять то сочувствие, в котором Лунатик, наверное, нуждается (н е т). Здесь всегда лежит черный, нет, брусничного цвета кот с глазами настолько фантасмагорическими, что тошно. Он как будто бы чувствует всё происходящее с Сириусом и утешает его так, как может. Когда Бродяга был на четвёртом курсе, он впервые увидел его. Маленький котик, смотрящий вдаль с подоконника башни. Он лежал так, как было когда-то характерно какому-то человеку в его жизни, прошлой жизни, которого он вспомнить не мог, но всё равно считал его родным. Приносил ему из столовой остатки утки (Римус начал не доедать, что тревожило всех, кроме Сириуса (стыдно, но он сделал что-то хорошее для того, кто был ему (вроде как) дорог)), пару раз даже засыпал с ним на руках. Лили, будучи старостой, находила его вечерами, но тактично молчала, продолжая смотреть, как Сириус ретируется в спальню со скоростью тысячи комет. Лили вообще была замечательной. Она прикрывала абсолютно все их маленькие шалости и заплетала ему косички, когда он ещё не был противным пятном, портящим всё на свете.       Сириус вообще не имел права жаловаться — у него были друзья, деньги, репутация (которой он не достоин), внешность (урод) и человек, в которого он влюблён до потери пульса, памяти и сердца (если у него там что-то осталось) (Блэк готов был раздробить свою грудную клетку к чертям, достать этот осколок звезды и превратить его в жалкую звёздную пыль, если она не будет совпадать со звездой Римуса) (а она не будет). (Сириус этого не заслуживает).       Осталось шесть дней до полнолуния — Римус не может найти себе места. Он весь день извивается, как волк в клетке. Сириус опять весь день слишком громко молчит, а Джеймс лукаво улыбается Лили. Питер наивен и рад всему.       Джеймс просит Римуса остаться после того, как все ушли на трансфигурацию, а позже говорит ошеломляющее: " Видел, как о н хромает? ". Конечно, Римус понимает, кого Поттер имеет в виду под " он ", но всё равно становится не по себе, а липкий страх пробирается ввысь.       — Утром случилось что-то ещё? — Врёт, как же сильно он врёт. Ему почти не жаль. Он не спал до ухода Сириуса из их спальни и после.       — Нет, он был таким ещё в поезде. Думаю, что-то случилось, но он упрямо молчит. Или думает, что если ничего не делать, то всё обязательно само встанет на круги своя.       — Как всегда. — Люпин думает, что хотел бы переделать это " всегда " в " иногда ", чтобы Сириусу было легче.       На самом деле, заметить изменения в походке Сириуса Блэка было просто невозможно со стороны, если не знать его по меньшей мере вечность. Он продолжает с присущей ему уверенностью и птичьей походкой передвигаться как по канату в огромных берцах. Но Джеймс, Римус и (он надеется, что) Питер видят, как тяжело ему приходится ступать на правую ногу.       — Упрямый, как осёл. Ты прав, как всегда, — Джеймсу почему-то весело. Римус почему-то злится на него.       Они вспоминают про трансфигурацию и бегут за остальными мародёрами.       Джеймс просит его сесть с Сириусом, аргументируя все тем, что место рядом с Лили впервые свободно.       МакГонагалл с напыщенной строгостью смотрит на каждого из них и через секунду начинает свой сказ: " Хочется верить, что вы уже догадываетесь, о чем пойдёт речь на этом уроке, но я всё равно скажу: родственные души! "       Она говорит и говорит, не замолкая почти, а у Римуса рвётся душа изнутри, и никто до третьего ноября, а позже до десятого марта ничего не сделает с этим. И " э т о " на ничтожный миллиметр не сдвинется никогда. По правде говоря, сдвигается. Э т о вообще рядом сидит, ерзая, закрывается за своими космическими волосами. Они выглядят мягкими. Для Э т о г о его волосы — самое драгоценное сокровище, печется над ними, как примерный отец. Тысячи баночек на тумбочке перед его кроватью — пару тройку стоят на полках Питера и Джеймса — с абсолютно никому неизвестными названиями.       — Даже не будучи найденными друг другом, соулмейты чувствуют боль друг друга. Душевные терзания к этому относятся точно также: иногда вы можете не понять, что именно чувствуете вы, а что — ваша звезда.       Как много боли чувствует Сириус?       Как много Сириус чувствует в о о б щ е?       А Римус сколько боли чувствует?       — Звезду свою вы можете показать кому угодно. А можете вообще скрыть до смерти своей.       Римус почти не слышит того, что говорит МакГонагалл. Нет, слышит, разумеется, но звучит она как из-под толщи воды. Как будто он ушёл на самое дно. Под дно. Ещё ниженижениже н и ж е.       Петтигрю резко интересуется, что будет со звездой и человеком, если родственную душу он не найдёт по истечении срока.       — Ох, звезда сгнивает, а потом рассыпается. Человек умирает. Иногда его душа остаётся где-то рядом с местом его смерти, и он вынужден скитаться по этому месту. Под завязку наполненный безысходностью. Но это бывает настолько редко, что практически никогда.       Сириус едко хихикает и думает: со мной будет.       Утро, когда перед полнолунием осталось каких-то жалких пять дней, становится более чем тяжёлым. Джеймс просит разбудить Сириуса, а касаться его кажется чем-то космически-критическим. Как будто Сириус какой-то исключительно опасный объект. А прикосновение к нему будет как столкновение. Столкновение планет.       З в ë з д.       Римус все-таки будит его. Функционирование с отметкой " нормально " в этот день получается из рук вон плохо.       Следующие четыре дня Римус проживёт нон-стопом как будто. Проживает их он тоже из рук вон плохо. И никакие события никак не делают получающуюся картину лучше. Когда до дня " икс " остаётся три дня, Сириус устраивает скандал из-за того, что его раздражает каждый раз перекладывать книги Римуса с о б щ е г о стола на стол Люпина. Когда остаётся два и Джеймс замечает, что Римус хромает в точности так, как хромает Сириус, Римус просто хочет вдавить своё жалкое существование куда-то далеко в кровать.       За день до, блять, п о л н о л у н и я Римус старается просто не перегрызть глотку всему существующему в радиусе нескольких тысяч километров. Сдерживать свою агрессию получается ещё хуже, когда Сириус специально съедает у него на глазах последнюю шоколадную лягушку. Неважно, что спустя несколько секунд появилась новая партия. Римус хотел и м е н н о э т у шоколадную лягушку.       Когда полнолуние наступает, Римус не чувствует абсолютно ничего, кроме облегчения, в котором он так сильно нуждался.       Когда волк наконец-то забирает всякий контроль над телом и идёт (наконец-то) бегать за Бродягой, последнее, о чем думает Римус, становится мысль о том, что хоть в какой-то момент своей жизни Сириус снова улыбнётся в его присутствии.       В конце четвёртого курса, когда звезда спекулировала, Сириус поделился с ним сокровенным.       — Люблю бегать с тобой, когда ты в обличии волка. Как будто всё из себя выпускаю. Себя наружу достаю. Полностью. И так хорошо из-за того, что никто не помнит, какой я, когда настоящий.       Хотелось ему, такому неожиданно искреннему, живому, настоящему сказатьоратькричать: " Язнаюктотыичтотытакоеявлюбленвовсеточто т в о е вовсеточтосвязаностобойнаоднудесятуюпроцентаятактебялюблю ".       Дальше Римус просто становится ничем, рассыпаясь, становясь волком.       Ночи обидно кончились утром.       Просыпается уже в больничном крыле, а в кресле рядом вдруг оказывается Сириус. Спящий Сириус. Тот, прежний Сириус. Сириус, который беспокоился за Римуса. Сириус, которого, казалось, больше не поймать. Отблески прошлого Сириуса настолько завораживают, что Римусу хочется остаться жить в них. Он бы хотел всегда смотреть на такого Блэка — уставшего, настоящего. У этого Блэка румянец на щеках и кожа не прозрачная.       И в глаза хочется смотреть.       В глаза нового Сириуса смотреть не получается вообще — да и не хочется. Он в них утопится и не заметит.       Джеймс говорит в дверях что-то о том, что Сириус от него с самого утра не отходит.       " Что-то случилось! " — мысль маячит настолько далеко, что близко. Далеко, близко, рядом, пару вечностей назад, пару бесконечностей вперёд.       Что-то непроизвольное происходит в голове Римуса. Ему хочется закричать: " Уберите! Уберите его от меня! ". Или ласково сказать: " Оставьте нас ". Проблема в том, что " нас " нет. Он не имеет права говорить о Сириусе и о себе " мы ". Римус решает оставить м о р а л ь н ы е т е р з а н и я совсем немного на потом.       Пока он (как всегда) (Люпин мысленно закатывает глаза) думал о своих взаимоотношениях с Сириусом, над его кроватью столпилась ужасающая толпа. Дамблдор, красноречиво смотрящий. Почти с осуждением. Материнский обеспокоенная Лили, только что проснувшийся Сириус, не спешивший снова надевать свою маску " мистер мне-плевать-на-всех ", Джеймс, готовый успокаивать Лили и доставать его, Римуса, с того света и Питер. Питер стоит так, будто всё в порядке. И именно Питер говорит: " Ты только не расстраивайся, пожалуйста, Лунатик. Но, кажется, Бродяга что-то сделал с твоей ногойногой ".       Римусу хочется прокричать — да я знаю!       Римусу хочется прокричать — хватит опекать меня так, будто мне меньше десяти!       Римусу хочется прокричать, но у него не получается, потому что он, на самом деле, р а д. Рад, что серьёзного ничего не случилось. Это всего лишь нога. Римус переживал вещи куда хуже какой-то маленькой травмы ноги. Правой ноги.       Когда Лили замечает на его лице блаженство облегчения, бьёт его сумкой по плечу и выглядит (почти) (смешинки в её глазах заметны даже будучи больным) серьёзной и строгой. Как МакГонагалл. Это почему-то настолько сильно веселит, что он смеётся Сириусу в лицо. Напыщенная маска Блэка трещит по швам, и он тоже улыбается. Смеётся. Сириус смеётся. Улыбка на его лице доползает до самых ушей, обнажая кристально чистые белые зубы. С м е ë т с я. Римус замечает, что Сириус весь соткан из каких-то ценных камней. Глаза — янтарь чистый, зубы — кристаллы, кожа — мрамор белый (Сириус — море мраморное). Дамблдор тоже смеётся. У него зубы не такие кристально чистые, как у Сириуса. У него они жёлтые, противные. Римусу становится мерзко. И Лили смеётся, и Джеймс. Только Питер молчит довольно стойко и как-будто не понимает. Глупость такая, страшная глупость.       В октябре с ногой все в порядке. В абсолюте, возведенном в абсолют. С Сириусом всё не в порядке. Сразу после больничного крыла он ожесточился на бесконечную вечность. Просит Джеймса заниматься квиддичем в вечную вечность раз больше. С Лили здоровается — Ваше старостничество. С Римусом не здоровается.       Сириус после больничного крыла отсиживается в астрономической башне в обществе своих едкихдушныхкислых мыслей и безымянного кота. Он берёт его в руки, думает — будь моя мать хоть на йоту добрее, я бы забрал тебя. Замолкает на добрые секунд пять и уже (почти) в слезах добавляет — наша с Регулусом.       Его рвёт изнутри и снаружи, он как будто жалкий бумажный лист. Иногда чувствует себя наглухо оголенным нервом. Всё происходящее — порочный круг безысходности. И так ведь трудно признать факт, что ты всего лишь боишься. Трусишка Блэк. Римус почему-то спокоен, а раньше казалось, что вот — он видит тебя насквозь и полностью. Ничерта он не видит. Сириусу на пару мгновений искренне понравилось думать, что Римус чувствует всю его боль вдоль и поперёк, ему так понравилось думать, что Римус — его родственная душа — бери, хочу! Ему на ничтожно малое количество времени понравилось думать, что Римусу, его милому Римусу, Римусу, который помогал ему с домашкой по истории магии и рисовал у него на полях звёздочки, не всё равно на него. Кот на него смотрит исключительно человеческими глазами. Сириусу теперь нравится думать, что он его понимает. Правда понимает.       (На самом деле никакого кота и в помине не существует) (кот через время блистает в гостинной Слизерина кудрями в лаке, стоящим чуть больше, чем десяток метел) (кот через время надевает шарф в полоску серебрянно-зеленую и говорит пароль в подземелье) (кот живёт исключительно добрыми намерениями) (кот, точно как Майкрофт Холмс, переживает за своего гениального б р а т а).       Римус третьего ноября думает — в перспективе пережить этот день не так уж и трудно. Всего-то у Сириуса появится его часть звезды. Всего-то в этот же вечер он может целенаправленно целовать ту, этого и вон того. Всего-то? Всего-то.       Джеймс всё утро колдует над всеми картинами в гостинной Гриффиндора, заставляя их всех кричать " С днём рождения! " битые шестнадцать раз. У Люпина заранее болит голова от их крика. Питер таскает хлопушки из одного края гостинной в другой, а Лили, просто читая учебник по уходу за магическими существами, тихо ждёт, когда их " спящая красавица " проснётся уже будучи звёздным мальчиком окончательно.       Это Римуса и пугает.       У Сириуса вместо блика в глазах всегда были звезды. Он сам всегда был чертовой звездой.       А теперь вот — окончательно звёздный мальчик.       Сириус выходит из комнаты, становится шумно почти до тошноты, но лицо его, обрамленное в кромешный испуг, который почти сразу сменяется на искреннюю благодарность стараниям Джеймса, выглядит волшебно. Ради этой улыбки можно было сделать всё в мире. И чуточку больше.       За завтраком абсолютно все факультеты поют маггловские песни про день рождения, посвящая каждую ноту Звёздному мальчику — Сириусу Блэку. (Даже слизеринцы). Преподаватели улыбаются.       На каждой паре все поздравляют Сириуса, а он улыбается, шутит и даже, боги, смеётся.       К вечеру праздник только набирает обороты. Сириус выглядит просто богемно — волосы залачены чем-то очень вкусно пахнущим, Лили нарисовала ему звезды на щеках, а костюмы на нём всегда выглядят просто прекрасно. Бродяга просто живое творение времени Ренессанса.       Питер заботливо переставляет пластинки, лукаво улыбаясь, видя, как каждая вторая девушка вешается на Блэка, шепча ему на ухо что-то из разряда: " Уже есть свой осколок, милый? ".       Сириус скалится и молчит.       На празднике в гостинной Гриффиндора собрался, кажется, весь Хогвартс. Джеймс с Лили танцуют какое-то до смешного нелепое подобие вальса под Дэвида Боуи.       Сириуса, на самом деле, беспокоит только отсутствие Лунатика. Он не видел его после пар совершенно.       (Всю ночь Блэк думает о том, что мог бы подарить ему Римус, если бы он, Сириус не вел себя, как полная мразь).       (Н и ч е г о).       (Ты не заслуживаешь даже его взгляда).       Проходит двадцать, тридцать, сорок, целый час, а Римуса нет. Или он упрямо избегает взгляда Сириуса. Или у него есть кто-то важнее Блэка в его день рождения. Да, наверное, так и есть.       Сириус решает повести себя так, как повёл бы себя Сириус, не влюбленный в своего лучшего Лунатика. Он просто отпускает себя топить свой собственный день рождения в присутствии алкоголя.       (Звезду свою он никому не показывает. Слишком интимное, по его мнению, занятие. Она казалась бы ему красивой, если бы дополняла её звезда Римуса. Всё, что касается Римуса, никак не может быть некрасивым. Это просто невозможно в любой вселенной).       (Сириус впервые признался себе в том, что ему нравится Лунатик больше, чем он мог себе представить в половину одиннадцатого).       Ровно в двенадцать часов он целует Мэри Макдональд. Ему в корне не нравится. Блеск на её губах ощущается как стекло. Глиттер слишком едкий. Целоваться с кем-то ему не нравится. Ему не нравится, что она сидит у него на коленях, ему не нравится есть её помаду, ему не нравится всеобщее улюлюканье над ними, ему не нравится, не нравится.       Н е н р а в и т с я,       но       Мэри в этом не виновата. Она хорошая, правда. Римус с ней, вроде бы, дружит. И Лили дружит с ней. А Лили не дружит с плохими людьми. В общем, Мэри правда неплохая. У неё аккуратный бесцветный лак и мягкие волосы (едва ли мягче волос Сириуса), она очень милая и действительно умная, но Сириусу настолько мерзко от каждого своего действия, что пучина самоненависти заглатывает его ещё раньше, чем он краем глаза замечает, как Римус спрашивает что-то у Питера, а позже направляется прямо в его сторону. Видя Мэри, Люпин резко отскакивает в сторону спальни. Сириусу настолько плохо, что ему даже не кажется э т о чем-то реальным. Его пьяный мозг придумал это событие. Сириус смиряется с этим.       (Ему бы встать и бежатьбежатьбежать за Лунатиком, далеко наверх бежать, он бы пробежал за ним всю-всю вселенную, если бы Римус только позвал).       (Сириус действительно порывается встать, но тяжесть на его коленях и полностью блестящий рот подсказывают, что выбор надо было делать задолго до).       Утром у Сириуса раскалывается голова и существующее теперь сердце.       Сириус понимает: поцелуи с едва знакомыми людьми не излечат его навсегда больное сердце, потому что у едва знакомых людей оно больно точно также.       Полумертвый заходит в спальню и на своей кровати видит е ë. Обычная гитара. Обычная гитара! Такую купишь только в маггловских музыкальных магазинах. Такую подаришь только тому волшебнику, который говорил о ней когда-то очень давно ещё будучи одним комком искренности. Такую подаришь, только если ты — Римус Люпин.       У Сириуса Блэка разбивается сердце.       Чувствовать это — подарок небес. То, как струны по обыкновению впиваются в кожу пальцев. Ставишь банальный самый аккорд, а она — звучит! Волшебство настоящее. По правде говоря, Сириус всю жизнь, с тех самых пор, как Лунатик показал ему Дэвида Боуи, мечтал быть как он. Играть на гитаре. Улыбаться прохожим. Быть чем-то неземным. И даже будучи обычным человеком, быть волшебником. Сириусу очень нравились магглы. В особенности! Их музыка. Прикоснуться к чему-то такому было его самой сокровенной мечтой, о которой знал только Римус и человек в зеркале.       Римус Люпин отдал бы всё, лишь бы не видеть картину, которую он увидел той ночью. Римус Люпин, действительно не имея ничего важного, отдал бы всё за э т о.       Сначала хочется эгоистично разбить эту жалкую гитару, которая сейчас, наверное, ничего не значит для Сириуса.       Но потом желание обрадовать того тринадцатилетнего мальчика, который со всем трепетом говорил ему о маггловской музыке, о, боги, Дэвиде Боуи.       Тот тринадцатилетний мальчик прямо сейчас был бы безмерно счастлив.       (для Сириуса подарок Римуса значит всё, даже больше, чем жалкое определение " всего ").       Весь остальной ноябрь происходит ровно ничего. И весь декабрь тоже. Римус впервые со второго курса плачет. А Сириус играет Дэвида Боуи на гитаре. ( В астрономической башне теперь двое — Римус приходит покурить, вновь наученный плакать, Сириус играет на гитаре и разглядывает свою звезду, теша себя тяжёлыми надеждами. Кот трется об его ноги и задевает подушечками струны — Сириус думает, что это мило до безумия.       Кажется, Сириус влюбляется с новой силой, когда видит на ресницах Римуса самый первый снег в этом году. Он кутается в гриффиндорский шарф, упрямо отказываясь даже слушать что-то о шапках, надевает красные варежки, заботливо связанные матушкой Джеймса для каждого из них ( носит только Римус ), и пытается курить. Каждый раз, как только Лунатик поджигает сигарету, на неё падает снежинка, Люпин очень мило морщится и пытается поджечь её какими-то неведомыми Сириусу силами.       Римус думает — господи, дай мне пережить это Рождество. Сириус пытается писать песни. И у него получается! Он пишет про снег, тающий в волосах Лунатика. И про Лунатика пишет. Много пишет. Катастрофически много.       Ближе к Сочельнику все покидают Хогвартс. Все, кроме Римуса ( ему просто некуда, Надзирательница его не ждёт ) и Сириуса ( его мать будет счастлива, что её светские чистокровные вечера никто не позорит ).       В Хогвартсе становится слишком тихо. Настолько тихо, что засыпая, Римус слушает мерное и тихое тиканье часов.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Тик       так. т и к т а к.       Сердце Сириуса стучит так сильно, когда в комнате никого, кроме Римуса и него, Сириуса, что, кажется, он не доживет до утра.       Римус перед полнолунием слушает сердцебиение Сириуса и радуется, что оно почти подстраивается под тиканье часов.       В Сочельник молчат.       Прямо на Рождество у кровати Лунатика лежит заботливо упакованная плоская коробочка. Римус нарочито небрежно на неё не смотрит и не дышит, потому что у него-то для Сириуса ничего нет. Он-то думал, что они друг другу никто больше       « Я знаю, что ты скажешь, мол, у тебя же, Сириус, есть эта пластинка, зачем она мне? Но я вдруг испугался, что когда нибудь я буду далеко-далеко от тебя. И ты захочешь послушать Дэвида Боуи. А меня не будет рядом. Поэтому я дарю для тебя её — " The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars ".       У Римуса на глазах блестят слезы.       На Рождество Римус Люпин дарит Сириусу Блэку самые тёплые объятия во вселенной.       Сириус упорно игнорировал происходящее в его голове до того момента, как только осознал факт того, что завтра — господи — первое марта.       А значит это то, что в его голове автоматически пошёл отсчёт до? Чего? Разбитых-ложных-детских надежд?       До десятого марта, если сказать точнее. Это так здорово — почти шестнадцать лет назад родители Римуса подарили всему миру настоящее волшебство, сами того не зная. Бродяга ждёт этот день, как будто должна случиться какая-то катастрофа, о которой подозревает только он, почему-то.       Только на пятый день до Сириус осознаёт, что он совершенно не в курсе, что мог бы ( хотя бы в теории ) подарить Римусу.       ( В четырнадцать, Бродяга думал о том, как в шестнадцать Римус обрадуется факту, что они — родственные души! Самые настоящие! ) ( В Шестнадцать всё тот же Бродяга думает о том, как в шестнадцать лет подарит Римусу бесконечное счастье с другим человеком. И маленькую частичку себя ).       Решается уже девятого. Песни, написанные про нежный цвет волос Лунатика вдруг обретают значение в голове Сириуса.       ( Сириус решается открыть свою звезду на день рождения Лунатика ).       ( Это кажется самым сильным откровением за всю его гнусную жизнь ).       ( Это и есть оно ).       Утро десятого радует красивым рассветом. Действительно радует. Римус лукаво улыбается, лежа в полудреме. Решает дать фору мародёрам и выбирает вместо подъема в шесть утра проспать на полчаса.       За это время ( выяснилось совсем недавно ) Джеймс Поттер может откуда-то достать бесконечное количество шоколадных лягушек ( на самом деле их всего лишь пятьсот ), заколдовать все картины, чтобы они пели песню "Dancing Queen" Аббы только для него, Римуса, и даже где-то почерпнуть хорошее настроение для мистера мне-плевать-на-всех.       Сириус как будто бы специально старается не смотреть в глаза Лунатику и говорит свое:       — Всё, что угодно для нашего Лунатика.       Все органы внутри Римуса разом прекращают свою работу. Как будто внутри все сломалось одновременно, и теперь он парализован на долгую вечность. Он, кажется, не дышит и не двигается уже более минуты, потому что Джеймс старательно щёлкает у него перед глазами. Римус пытается что-то смущённо пробормотать, но выходит сплошная бессмыслица из звуков. Питер говорит, что он сегодня какой-то странный.       Боже, Сириус правда э т о сказал. Сириус это сказал.       О лучшем на свой шестнадцатый день рождения Римус и мечтать не мог.       Джеймс скромно достаёт откуда-то огромную ( по меркам Римуса ) картонную коробку, сплошь разрисованную звёздами ( Римуса это задевает ). Люпин понимает, что он имеет полное право взять её в руки и, боги, потрогать, открыть, но хоть один намёк на звезды в этот день убивает в нём человека сильнее, чем его ликантропия.       Когда Джеймс отдает её прямо в руки Сириуса и говорит " Давай! ", внутри Лунатика ломается абсолютно всё, чего до этой секунды не было.       — Честно скажу, мы очень долго не могли представить, что тебе подарить, потому что, кажется, библиотеку ты прочитал уже вдоль и поперёк, не хотелось повторяться и ставить тебя в неловкое положение, заставляющее тебя натянуто улыбаться. А ещё потому что ты никогда не говорил, что мечтаешь о чем то...       « Я мечтаю о тебе ».       — ..Поэтому мы решились на это, — Сириус почти вплотную подходит к нему и чуть приподнимаясь шёпотом, касаясь пальцев Римуса, — но я не рассказывал про Рождество.       Лунатик неловко переступает с ноги на ногу, готовый говорить о том, что он ни разу не стоит чего-то такого.. Прекрасного, но решает не раздражать Джеймса, поэтому..       — О Боже. Это... Действительно то, о чем я думаю?       — Да! — Джеймс, Сириус, Питер и вдруг выскочившая из-за его спины Лили хором почти прокричали это.       — Это виниловый проигрыватель? Нет, то есть, серьёзно? — Римус не может даже представить, как ужасно это звучит со стороны — он находится в нахлынувшем на него волной апогее своего счастья.       Настолько, что не замечает, как уголки губ Сириуса сползают вниз.       ( Сириус хотел подарить ему пластинку с песнями, посвящённую Лунатику ).       ( Сириус почти сделал это, но вовремя остановил себя ).       — Это просто с а м о е лучшее, что я когда-либо получал на свой день рождения! — Римус никак не может остановить свой поток благодарностей. На самом деле ему очень стыдно, что такую дорогую вещь подарили такому обычному Римусу Люпину.       « Самым лучшим было бы получить на свой день рождения Сириуса Блэка ».       Римус не имеет понятия, как точно выглядит осколок звезды, который получил Сириус, поэтому на свой даже не смотрит. Лишённое смысла занятие.       ( Поэтому закрыть свою звезду ото всех он героически забывает ).       За завтраком Лили рассказывает, каким важным человеком Римус является в её жизни. Питер пересчитывает шоколадных лягушек, которые он успел унести со стола в гостинной, а Сириус кладёт уже седьмую ложку сахара в кофе.       — Сириус, Мерлина ради, перестань играться с едой и ни за что не пей этот кофе. — Джеймс говорит.       Римус думает, что кофе стал намного лучше.       МакГонагалл на трансфигурации просит его задержаться, а позже вручает ему невероятную, просто волшебную в самом изящном смысле перьевую ручку. На ней золотом выгравировано " Римус Люпин " , а на чернилах, идущих к ней в комплекте, нарисован маленький волк. Римусу хочется обнять Минерву, и он делает это. Объятия с ней — это, наверное, то, чего так не хватало маленькому Римусу Люпину. Она гладит его по спине и говорит, что он большой молодец, потому что не каждый человек смог бы быть примером для всего Хогвартса и оборотнем одновременно. Впервые упоминание ликантропии его веселит, а не заставляет его нахмурится и закусить щеку.       Лунатик попросил не устраивать на его день рождения вечеринку и, на удивление, все отнеслись к этому с пониманием. Он был благодарен им за это.       Вечером, ближе к ночи, в спальне мародёров тихо пел Дэвид Боуи. Джеймс тихо сопел, а Питер иногда переходил на храп.       Неожиданно к кровати Римуса ( по запаху ) подошёл Сириус и тихо сказал: " Лунатик, можно я войду? "       Римус вдруг подумал, что никогда в жизни не смог бы отказать ему, особенно когда Сириус говорил таким надломленным голосом.       Тот открыл шторы и резко сел на кровать Римуса. Она мягкая, и здесь пахнет Лунатиком. Хорошо.       Сириусу понадобился один день, чтобы кое-что осознать и пару сотен раз проверить, не кажется ли ему.       Осколок звезды над головой Римуса Люпина абсолютно полностью пазлом подходил осколку звезды Сириуса Блэка. Вместе они — фантастически фантасмагоричная икона. Такую только на стену вешать и молиться.       Сириус смотрит Римусу прямо в глаза, ждёт, когда Люпин осознает, зачем Блэк здесь.       Когда на лице Римуса проскальзывает весь спектр эмоций обозначающий ужасудивлениебезграничноесчастьеимерлин л ю б о в ь, Сириусу хочется зацеловать его лицо. Оно такое красивое. Почему никто никогда не говорил Римусу об этом?       — Правда? — Римус неверяще моргает, в эту же секунду просит ущипнуть его бесконечное количество раз. — Это не сон?       Сириус ухмыляется, и это сносит Римусу какие-то остатки крыши.       — Нет, — Бродяга начинает совсем уж по детски мотать ногами и улыбается изнутри кусая щеки, — не сон.       Какая-то неведомая до этого момента волна облегчения накатывает на них одновременно, и они тянутся к друг другу, но стукаются лбами.       — Ой, — Римус говорит это настолько мило, что Сириус искренне начинает смеяться.       Бродяга валит Лунатика на спину и целует уже по настоящему.       В перерывах между поцелуями Римус говорит о том, как м е ч т а л об этом всю свою жизнь.       Оказывается, что Лунатик совершенно не умеет целоваться, а Сириус смущается от одних только объятий.       — Научишь меня целоваться?       — Всё, что угодно для м о е г о Лунатика.