• ~ Вынужденость ~ •

Токийская ночь, как пролитое масло, растекалась за бронированными окнами пентхауса Бонтена. Воздух внутри был густым, стерильным, пропитанным запахом коньяка «Louis XIII», дорогих сигар «Cohiba» и чем-то еще – едким, химическим, сладковато-горьким. Это был запах страха, пота и грядущей боли, витавший вокруг Харучиё Санзу. Он стоял у огромного окна, спиной к роскоши – к белым кожаным диванам, абстрактным картинам стоимостью с квартал и баром, уставленным бутылками, которым позавидовал бы самый заядлый коллекционер. Его длинные розовые волосы, обычно ухоженные до маниакальности, были растрепаны. Пальцы нервно барабанили по холодному стеклу, на котором отражалось его искаженное лицо. Зеленые глаза, обычно ледяные, пронзительные в своем фанатизме – сейчас дико метались, зрачки расширены не от кайфа, а от надвигающейся беды. Каждая мышца была натянута как струна. Пот пропитал дорогую, но мятою шелковую рубашку у ворота. Ломка. Она подкрадывалась, как холодный сквозняк под дверью, обещая ледяные мурашки под кожей, ощущение, что кости вот-вот вывернутся, и тело скрючившись будет валяться на холодном полу. На правом предплечье, обнаженном из-под закатанного рукава, чернела татуировка Бонтена – не символ гордости, а клеймо клетки. Его добровольной клетки. «Харучиё.» Голос прозвучал мягко, почти нежно, как старое доброе прозвище. Ран Хайтани,ныне известный как один из руководителей Бонтена, неспешно вошел из соседней комнаты. Он был воплощением тщательной роскоши: сиренево-черный костюм идеального кроя, безупречная укладка волос, единственная, но безумно дорогая платиновая серьга в левом ухе. На шее, над воротником белоснежной рубашки, темнела та же татуировка Бонтена – но на нем она смотрелась как корона. Он нес в руках два хрустальных бокала с коньяком, его фиолетовые глаза смотрели на Санзу с холодным, аналитическим любопытством. Дорогой коньяк поблескивал на свету приглушенных ламп, Ран двигался так, словно специально заставлял Харучие нервничать по любому поводу. «Ты сегодня… беспокоен,» – констатировал Ран, делая небольшой глоток. Его губы тронула легкая, едва уловимая улыбка. – «Опять забыл о времени? Или забылся перед ним?» Легкий акцент на «нем» – Майки, Король их мира. Ран знал, где болит. Где будет болет всегда. Санзу резко обернулся. Его дыхание стало прерывистым. «Я… Я в порядке. Просто… жду звонка.» Голос сорвался, выдавая ложь. «Ждешь звонка?» – из темноты за барной стойкой раздался другой голос, грубый, насмешливый, пропитанный садистским оживлением. Риндо Хайтани выплыл в свет, как акула. Его розовато-фиолетовый муллет был слегка растрепан, фиолетовые глаза под приспущенными веками горели знакомым хищным огоньком. Он был в черной водолазке, обтягивающей мускулистый торс, и дорогих тренировочных штанах. В руке он небрежно вертел маленькую прозрачную капсулу. Фармазон. Спасение. Проклятие. Ярко-белый порошок внутри казался единственным светом в мире для Санзу. – «Ты ждешь этого 'звонка', сучка?» Риндо подбросил капсулу в воздух и поймал ее с ловкостью фокусника. Татуировка Бонтена на его шее казалась оскалом. Санзу невольно шагнул вперед. Инстинкт, сильнее разума, сильнее гордости. Страх ломки – физической агонии и невозможности выполнить свой долг перед Королем – пересилил все. Его тело пробило крупная дрожь, а картинка перед глазами стала расплываться. Риндо засмеялся – коротким, заливистым звуком. «Ага, так я и думал. Ты беспомощный как щенок.» Он медленно подошел, засунув капсулу в карман штанов. Его движения были плавными, опасными. «Ты стал всё чаще забывать о поставках... Скулишь здесь перед нами всё чаще. Как тряпка, которая не может даже за Майки-сама встать, если его колбасит. Кому ты нужен такой?» Ран подошел ближе, поставив бокал на низкий столик. Его присутствие было гипнотическим, как удав. «Мы же заботимся о тебе, Харучиё-чан,» – его голос снова стал нежным, ласковым, но в глазах не было ни капли тепла. Только расчет. – «Чтобы ты был сильным. Чтобы служил Королю эффективно. Нам ведь нужен функциональный Санзу, верно? А не…» – он жестом обозначил дрожащую фигуру Санзу, – «…это.» «Функциональный,» – фыркнул Риндо, останавливаясь в шаге от Санзу. Он провел пальцем по его вспотевшей щеке, жест был одновременно скучающим и обладающим. – «И послушный. Ты забыл про послушание, Харучиё? Про наши игры?» Доступ к веществу, предоставленному Хайтани, без которого Санзу превращался в бесполезную, страдающую развалину, имел цену. Цену его тела. Его криков в ночи. Братья не были его кредиторами. Они были его тюремщиками, его поставщиками яда, когда попадалась такая возможность. Он был их ценной игрушкой – из-за его положения, его фанатизма к Майки, который они презирали, но использовали, его дикой, надломленной красоты, расцветающей в моменты наркотического опьянения. Их «забота» была формой абсолютного контроля, а его зависимость – ошейником. «Я понял.» – прошептал Санзу, опуская глаза. Гордость горела в нем пеплом, но вот злость была сильной. Но страх ломки и страх подвести Короля были сильнее. «Громче,» – приказал Риндо грубо, хлопнув его ладонью по щеке. Не больно, но унизительно. – «И в глаза смотри, когда говоришь. Харучие тебе глаза даны только что бы на Майки-сама смотреть?.» Санзу поднял взгляд. Встретился с фиолетовыми глазами Рана – холодными, оценивающими – и с хищным блеском Риндо. «Я понял блять,» – повторил он громче, голос хриплый. «Что именно?» – не отставал Риндо, наслаждаясь моментом. Он знал Санзу ненавидел это. Ненавидел проговаривать свое унижение. Санзу сглотнул. «Что… лекарство нужно заслужить.» «И?» – подстегнул Риндо, его рука опустилась на шею Санзу, большой палец надавил на кадык. Не перекрывая дыхание, но напоминая, что отступать уже поздно. Он сам приполз к ним, ещё не хватало теперь воротить нос. «Что… что вы решаете, как,» – голос Санзу сорвался. – «Вы решаете… как я его получу. И какую… плату возьмете.» Ран улыбнулся, как будто Санзу сказал что-то милое. «Совершенно верно. Мы ведь только хотим тебе помочь расслабиться, дорогой. Снять напряжение. Ты так прекрасно… громко расслабляешься, когда мы тебе помогаем.» Он кивнул в сторону огромной джакузи из черного мрамора, видневшейся через полуоткрытую дверь ванной комнаты. Воспоминание о прошлом «расслаблении» – о ледяной воде, захлебывающихся воплях и руках братьев, удерживающих его под водой между ласками – заставило Санзу содрогнуться. Секс в воде. То что его бесило и возбуждало одновременно. «Особенно когда мы помогаем тебе вдвоем,» – добавил Риндо, его рука скользнула вниз, жестоко сжав Санзу между ног через тонкую ткань брюк. Санзу ахнул, смесь боли и постыдного возбуждения пронзила его. – «Правда, Харучиё? Когда ты материшься, и стонешь как последняя шлюха, но все равно просишь больше? Когда мы трахаем тебя вдвоем.» Ран подошел вплотную. Его пальцы с безупречным маникюром вцепились в розовые волосы Санзу, грубо запрокидывая его голову. «Открой рот.» Санзу повиновался. Это был рефлекс. Рефлекс зависимости, принуждения и странной, извращенной надежды на то, что после капсулы боль уйдет, и он снова сможет дышать. Дышать и служить. И плевать что его использует, его тело уже ни на что не годится. Ран другой рукой достал из кармана пиджака капсулу, маленький, такой повседневный предмет с небольшими добавками. Он коснулся ею губ Санзу. «Сначала… демонстрация готовности. Показать Риндо, как ты умеешь… работать ртом. Чтобы он убедился, что ты стоишь своей награды.» Голос Рана был мягким, нежным, но в нем звучал неоспоримый приказ. Риндо усмехнулся, снимая очки и кладя их на бар. Его фиолетовые глаза без прикрытия казались еще более жестокими. «Давай, Харучиё. Порадуй меня. А то я, может, передумаю ещё одну капсулу тебе отдавать. И будешь ты тут скулить и биться в конвульсиях, а Майки-сама будет звонить, а ты… эх.» Он сделал вид, что хочет уйти. Паника, острая и животная, ударила Санзу в грудь. Он вцепился в рубашку Риндо, не глядя на Рана, опустился перед ним на колени. Его движения были резкими, отчаянными. Секс в нетрезвом виде еще не начался, но он уже был пьян от медленно поднимающегося волнения. Ран наблюдал, поправляя манжету. Его лицо было бесстрастно, только в уголках губ играла тень удовлетворения. Контроль. Абсолютный контроль. Они сломали номер два Бонтена, превратили фанатичного воина в дрожащую, жаждущую дозы тварь, готовую на все. И самое прекрасное – Санзу нужен был им. Его фанатизм Майки делал его незаменимым в определенных операциях. Его зависимость делала его управляемым. Его красота и способность удолетворить и когда он был под ними, делали его… развлечением. «Хорошая собачка,» – проворчал Риндо, засовывая пальцы в розовые волосы и направляя движения Санзу. – «Только не кусайся. А то знаешь, что будет.» Его бедра и сами подмахивались, стараясь насладиться таким трепетным, и рвотным сжиманием горла Харучие. Санзу знал. Знал их дозволенность – они могли сделать с ним почти все. Но знал и их ограничения: не калечить его необратимо, он был ценным активом, не доводить до полного слома психики, не трогать шрамы у губ без его молчаливого согласия. Это была последняя грань личного, которую они, странным образом, иногда соблюдали). И никогда, никогда не допускать, чтобы его состояние навредило репутации Бонтена или, не дай бог, самому Майки. В этом был их общий санкционированный ад. Ран поднял свой бокал с коньяком, наблюдая за сценой унижения. Инцестуозная близость братьев в их совместном обладании «игрушкой» была еще одним слоем извращения. Он поймал взгляд брата. Риндо кивнул, его глаза были чуть затуманены. «Достаточно,» – сказал вслух Ран, голосом, разрезающим воздух. Санзу замер. – «Ты старался. Теперь… твоя награда.» Риндо достал из кармана капсулу. Он не стал давать ее Санзу. Вместо этого он поднес ее к его губам. «Открой. Широко.» Санзу повиновался. Его глаза молили. Риндо вложил капсулу ему на язык. «Глотай. И не давись, а то выплюнешь – и все, конец сказке.» Санзу сглотнул. Сухо, с усилием. Мгновение – и он почувствовал, как сладковатый привкус фармазона растворился в слюне. Первая волна облегчения, еще чисто психологическая, но такая сладкая, смыла острие паники. Ран улыбнулся своей холодной, красивой улыбкой. Он протянул руку и ласково провел большим пальцем по шраму у губ Санзу – редкий жест, граничащий с псевдо-нежностью. «Молодец. А теперь…» – его взгляд скользнул к джакузи, а затем к Риндо, – «…пора выполнять вторую часть правил. Пора расслабляться. Приготовься кричать громко, Харучиё-чан. Но к сожалению на сегодня мы ограничимся нашим пентхаусом.» Он щелкнул пальцами, указывая Риндо на ванную комнату. «Налей воды, брат. Погорячее. Сессия будет… долгой.» Риндо усмехнулся, уже направляясь к джакузи, его походка стала развязной, хищной. Санзу, все еще стоя на коленях, почувствовал, как первая химическая волна тепла накрывает его, смягчая острые углы реальности. Облегчение смешивалось с постыдным предвкушением и леденящим страхом перед тем, что сейчас начнется. Он закрыл глаза. Цена была уплачена. Цикл повторялся. Развитие их отношений завело их в этот роскошный тупик, где власть, боль, химия и извращенная близость сплелись в один тугой узел. Узел, который словно петля сдавливал Харучие глотку. И единственным выходом для него был крик. Громкий стон в ночи Токио, заглушаемый бронированными стеклами Бонтена.