Я знаю твоё имя

Уже полтора часа Какузу сидел за столиком и наблюдал, как шумный молодой наёмник за стойкой накачивается бухлом. Начал с пива, перешёл на саке, уже с трудом ворочал языком, но продолжал с жаром нести бессвязную ахинею. В едальне их было только двое — Какузу да он: кому охота задерживаться в заведении с буйным посетителем? Никому. Хозяин со страдальческим лицом подавал новые и новые кувшинчики с саке, очевидно, подсчитывая убытки, которые было не покрыть смятыми купюрами, что шиноби швырял на стойку с щедрым «сдачи не надо». Однако просить бедового клиента уйти он не решался — только горестно косился на Какузу, и тот пару раз утвердительно кивнул, мол, я присмотрю, чтобы не дошло до разгрома. — Чё ебало корчишь? — шиноби дёрнул подбородком и уставился на владельца. — Не нравлюсь я тебе?! Он запрокинул голову и демонически расхохотался, так, что у любого нормального человека в момент отказали бы нервы — что, видимо, и произошло с бедным хозяином, потому что тот попятился, прижимая к груди полотенце, и опустил глаза в пол. Но Какузу не был нормальным. Он даже человеком не был в общепринятом смысле, и потому лишь устало вздохнул. Периодически отвлекаясь от одному ему ведомых мыслей, Какузу поднимал взгляд и рассматривал посетителя. Что и сказать, подавал тот себя незаурядно: двигался резко и размашисто, сыпал отборным матом; тёмный плащ, настолько пыльный и грязный, что даже узора было не видать, болтался на поясе, обнажая мускулистый торс. Его молодое лицо странно контрастировало с седыми волосами — и было в этом что-то непередаваемо… печальное. Когда шиноби стал окончательно путаться в словах, Какузу скользнул взглядом по рельефной спине и понял, что пора. Он поднялся из-за столика и пересел за стойку. — М? — парень перевёл мыльный взгляд на соседа. — Ты кто ещё такой? — Моё имя Какузу. — И чё надо? — Мне показалось, ты не против компании. — Но уж точно не твоей! — наёмник снова зашёлся истерическим хохотом, однако отсмеявшись, уронил лицо на руки, упёртые локтями в стойку, и замолк, словно заснул. Так продолжалось довольно долго, потом он издал тяжкий вздох и скорбно промямлил, — а может, и твоя ничего. — Как тебя зовут? Пьяные малиновые глаза воззрились на Какузу с каким-то глубинным отчаянием; шиноби открыл рот, чтобы представиться, но так и молчал, непонимающе ввинчиваясь взглядом в лицо Какузу, будто ожидая подсказки. Наконец, он застонал и отрицательно покачал головой. — Пройдёмся? — Какузу поднялся и, положив на стойку несколько гладких купюр, кивнул хозяину. Седой парень молча встал, допил саке прямо из кувшина и, покачиваясь, блестя влажными губами, взвалил на плечо жуткого вида косу, что всё это время покоилась рядом, утверждая его господство в этой забегаловке.

***

Они снимают номер. Какузу хочет целовать его. Парень не против. Алкоголь сделал своё дело, застраховав их близость от ненужных вопросов и бесполезного сопротивления. Обратная сторона медали в том, что у пьяного безымянного шиноби категорически не стоит, но Какузу и это не волнует всерьёз. Он бы даже не расстроился, если бы тот заснул. Целовать достаточно. Водить носом по его груди, втягивая запах, облизывать соски, затем шею, челюсть, касаться потрескавшихся губ. Но шиноби не спит, напротив, демонстрирует что-то похожее на взаимность — когда засовывает свой пропитанный спиртом язык Какузу в рот, когда лениво трётся об него пахом, когда закатывает глаза и коротко стонет в ответ на ласки. — Ты тупо снял меня, да? — хихикает седой, и глаза его блестят влагой — совсем не от веселья. — Нет, не тупо, — глухо отзывается Какузу, почти шепчет, горько, обречённо, — ты нравишься мне. — Я не помню, как меня зовут. Ты ебанутый. Может быть. Почти наверняка. Какузу тоже скручивает изнутри таким отчётливым, узнаваемым ощущением — у обычных людей это называется «хочется плакать». Он ищет в малиновом блеске глаз искру ясности, но не находит. Какузу заводит его руку наверх, берёт ладонь, переплетает пальцы. Они целуются. Доверительно и слаженно. Как будто не в первый раз. Когда Какузу входит в него сзади, наёмник, каким бы там крутым он ни был, злобно шипит, затем переходя на стон. Кажется, он даже чуть трезвеет. Какузу движется медленно — не хочет причинять ему боль — даёт возможность привыкнуть к ощущениям, любуется спиной. Размеренно увеличивает амплитуду. — Тебе нормально? — Мне заебись как охуенно, — тяжело дышит безымянный, — давай сильнее. Ободрённый столь высокой оценкой своих действий, Какузу крепче берёт его за бёдра и усиливает толчки. Парень мычит протяжно, уперевшись одной рукой в кровать, второй — в стену. Держится крепко, вены на предплечьях выступают тугими жгутами; раньше зачёсанные, волосы падают вперёд. Какузу жалеет, что не видит его лица. Он опускается грудью на вспотевшую спину молодого шиноби, чтобы чувствовать тепло; слышит его шумное дыхание, целует между лопаток, хочет что-то сказать. Хочет что-то сказать. Хочет сказать. Целует между лопаток. Опять. И снова. И снова. И снова. «Я знаю твоё имя» Только что это изменит… Какузу соскальзывает рукой вниз по его животу, и — о чудо — его любовник возбуждён тоже. Какузу берёт его член, ходит по нему ладонью, сначала беспорядочно, хаотично, просто кайфуя от его упругости в своей руке и от того, как тело под ним реагирует на движения. Это до умопомрачения обалденно. Настолько же грустно. Какузу захлёбывается печалью. Давится болью. Сжимает ствол, теребит головку. Задыхается тоской. Ловит ритм. Слушает стоны. Доводит его до оргазма. Кончает сам. Целует между лопаток. Таких родных. Снова. И снова. Они ещё лежат вместе, почему-то наёмник не встаёт и не уходит, может, слишком ещё нетрезв, ленив, почти на грани сна, может, вообще не собирается уходить. Вдруг смотрит на Какузу сосредоточенно. Разглядывает шрамы. — Лицо знакомое. Мы уже трахались? Какузу усмехается. Какузу снова умирает внутри. Да. Да. Да. Хидан… Столько лет. — Нет, — он качает головой и прижимает его к себе ближе. — Странный ты, — хмыкает парень. Какузу снова хочет целовать его. — Я тебя никогда не оставлю одного, — произносит как заклинание, каждый раз — не важно, что назавтра Хидан не вспомнит. Ни слов, ни лица, ни секса. Ни имени. Ничего. День за днём, месяц за месяцем, год за годом. Вечность. Будь ты проклят, Джашин. — Я тебя не оставлю, Хидан, слышишь. Но Хидан не слышит. Он спит, закрыв малиновые глаза и положив руку Какузу на грудь.