Вероятность 1 к 6

Дазаю двадцать три, когда он впервые оказывается в квартире Достоевского. По дороге туда он заходит в аптеку за таблетками от головной боли — зачем, спрашивает его Чуя, вдруг это опухоль, от которой ты наконец-то сдохнешь, — и на оставшиеся деньги покупает свежую выпечку, но уже не в аптеке, естественно, а в работающей только по четным числам кондитерской. Снова Федор заметно потерял в весе — нет, это не анорексия, просто некоторые вещи должны оставаться неизменными, поэтому Дазай закармливает его эклерами-пончиками-круассанами-блинчиками с черничным сиропом почти насильно, почти заботясь. — Я отнесу в холодильник, — он не здоровается. — Первая дверь за углом направо, — Федор тоже. Федор верующий, но вопреки ожиданиям Дазая его квартира не увешана иконами, не пахнет ладаном, не освещена свечами, и даже висящего распятия не видно ни на одной стене; вместо этого все, что он там видит, пусть и пока только на кухне, выполнено в стиле минимализма: мало мебели, еще меньше декора, много светлого и тонких графичных линий. Одни лишь стулья выбиваются из общего интерьера: мягкие, с резными ножками, обитые свиной кожей — скорее всего, они были куплены раньше (или позже) остального; скорее всего, Федор сидел на том, который был слегка выдвинут из-под стола, и не вернул его обратно только потому, что услышал звонок в дверь. Звук его шагов, его — застывшего на пороге на пару секунд, звучит для Дазая как музыка. — Уверен, ты выстукивал по этим ножкам стаккато своими голыми ступнями, пока ждал моего прихода, — говорит он с улыбкой, разбирая последний пакет и ставя его содержимое на полки холодильника так неаккуратно, что дверца закрывается с жалобным скрипом. — Почему именно стаккато? — искренне удивляется Федор. Он вежлив с Дазаем, как вежлив с Колей, если тому не приспичит стать слишком тактильным. С ним он даже ласков — пока что, с удовольствием поддерживает разговор, понимая, чем он может закончиться — пока еще не. — Не знаю. Это первое, что пришло мне на ум. — Понятно. Они молчат ровно пять секунд. Когда все три стрелки сходятся на одной цифре, Дазай не смотрит ни на них, ни на Федора, просто без приглашения садится на этот самый выдвинутый стул, закуривая, — с такого расстояния Федор прекрасно слышит щелчок и успевает разглядеть надписи: если на пачке виднелось «Benson&Hedges», то на зажигалке, которую Дазай предварительно вытащил из кармана своего пальто, было выгравировано «I love Moscow». Не сразу Федор себя контролирует, но вовремя прикрывает рот кулаком, чтобы его смешок не прозвучал слишком громко: — Ты любишь Москву? Ты? Серьезно? — А? — Дазай по-прежнему на него не смотрит, лениво откидывая голову на спинку стула. — Поражает твое непостоянство: марка японская, на зажигалке написано про Москву — но и там и там буквы латинские, — Федор объясняет ему почти как отстающему ученику, схлопотавшему двойку за очередную контрольную неважно по какому предмету, терпеливо, спокойно, и тут же спрашивает: — Нет, правда, почему хотя бы не иероглифы? — Не дожидаясь ответа, добавляет уже без усмешки: — Завязывай. Курить вредно: от никотина может развиться рак легких. Беспокоясь, беспокоясь… Полностью расслабившийся Дазай слегка приподнимает бровь: все подколы насчет языкового разброса он, конечно, пропустил мимо ушей, но вот то, что Федор, Федор — миф, сложнейший невзламываемый код, шепот в темноте — сказал ему после, не оценить по достоинству не мог — просто не имел права. До знакомства с ним до него доходили слухи, обрывки подозрительных разговоров, безобидная болтовня над кружками пива о неком русском демоне, «с которым лучше не разговаривать, если не хочешь, чтобы он высосал из тебя всю душу», и теперь, что после первой встречи, что спустя несколько лет, когда эти встречи стали чуть ли не регулярными, никто даже не сомневался, что Федор больше демон, чем русский. Он вежлив почти со всеми, это правда, выслушивает подчиненных, терпит вездесущего Гоголя, но вот трахается только с ним, Дазаем. Вечно сидит за компьютером и перебирает какие-то документы — устало, один за одним, умудряясь при этом не портить себе осанку. Даже с вращающегося кресла не встает, чтобы, наконец, убрать со стола барахло, которым не пользуется сам. — И именно поэтому ты купил к моему приходу пепельницу? — Дазай все-таки отвечает — слегка язвительно — и его даже не перебивают. — Конечно. Еще на кухонном столе стоит пресс-папье в форме уродливого мраморного ангела. — Тогда… — тянет Дазай, — я точно продолжу курить. Никогда не болел раком… Знаешь, было бы интересно от него умереть, — продолжает и думает о том, что, вообще-то, интереснее было бы сейчас совсем другое: например, разбить Федору висок, пепельницей или этой штуковиной — уже второстепенно, главное — воочию наблюдать потом, как ломаются его кости, забрызганные человечно-алым. Как Федор уворачивается в самый последний момент — еще важнее; как мстительно хватает за запястье одной рукой, а второй, свободной, впивается в шею, сдавливая ее с ненавистью преданного предателя, — потрясающе; пока с губ не повиснет нитка розовой от крови слюны и мутные бессмысленные глаза не закатятся в судороге — просто божественно, блять, от такого даже кончить не стыдно раньше времени. Этот несвоевременный порыв, похожий скорее на очередной приступ мазохизма, чем хорошо обдуманное решение, Федор способен заглушить лишь одним способом: за одну секунду оказывается к Дазаю практически вплотную, хватая его за галстук, притягивает к себе еще ближе и шепчет прямо на ухо, намеренно не касаясь его ни языком, ни губами: — Только мне позволено тебя убить. — Нос у линии челюсти, дыхание почти на шее. — Ух ты, — Дазай, естественно, тут же воодушевляется: с таким же успехом Федор мог бы усесться между его колен, чтоб хотя бы наклоняться не пришлось, а то, бедненький, вон как скрючился над ним, пока еще сидящем на стуле. — Смерть сжимает меня сразу с двух сторон — или опухоль, или твои прекрасные ручки — даже не знаю, от чего умереть было бы безболезненнее. — Он все-таки дергает плечом вверх, потому что дыхание Федора в отличие от его прекрасных ручек холодит ему под мочкой уха отнюдь не фантомно. — Успокойся, у тебя нет никакой опухоли. — Жаль. Тогда неинтересно. Сигарета скурена почти до золотой полоски у фильтра, и Дазай едва сдерживается, чтобы не выпустить струю вишневого дыма прямо в мешающиеся волосы. В общем-то, гадость жуткая — он купил ее по дешевке, поняв, что от вишни у нее одно название, только когда затянулся. Оно и к лучшему: у них обоих на нее аллергия. — Только попробуй, — Федор ласково скалится, по-прежнему дыша ему в ухо, но сильнее тянет за галстук, заставляя неудобно выгнуться уже Дазая. — Я не хочу, чтобы мои волосы пропахли этой… гадостью. Конечно, Федор его так подначивал. Читая мысли, поджидал, как вонь в заплесневелом подвале. Таился, пока своими худющими пальцами не вернул в реальность и не дал понять, что все окружающее определялось, оказывается, исключительно его присутствием. Сейчас его взгляд нельзя увидеть напрямую в таком положении, но вот представить, что держит он куда крепче любой хватки на горле, любого поводка, — вполне. — Феденька-а… — Дазай шепчет это слишком запоздало, когда от давления галстука на заднюю часть шеи начинает сладко тянуть под ложечкой, поэтому выдыхает его имя не то по инерции, не то из-за желания не послушаться. Кто бы ему рассказал: Дазай, который легко может жонглировать любыми именами и титулами, избавляться от сильнейших противников одним движением пальцев, уже мысленно празднуя собственное падение, — не может назвать русского демона полным именем. Только Федор и рассказал бы. — Не делай так больше, — слишком просто отзывается он и, вместо того чтобы выполнить свою угрозу, по-матерински заботливо ведет губами по его лбу, отодвигая большим пальцем непослушную прядку, как если бы благославлял. Или проверял температуру. Всего-то. Снова пауза. На обороте приклеенного к двери календаря можно прочитать рецепт шоколадного печенья; если прищуриться — то про то, в каком доме находится Венера, и, кажется, какие-то двузначные цифры рядом с именами, написанными явно от руки, втиснутые в сантиметры под цветной рекламой средства для поддержания потенции. Что ж, думает Дазай, пожалуй, все это тоже не имеет с минималистичным стилем ничего общего. Иногда, совсем заработавшись, Федор рассеянно делает заметки на всем, до чего могут дотянуться его пальцы, пока сидит в одной позе на своем кресле, но не сегодня, потому что его руки были заняты чашкой чая и журналом «Тайм» с латинской «D» на глянцевой обложке: новости об очередном государственном перевороте почему-то припозднились. Он их ждал, правда ждал, и пока думал о причине такой задержки, развлекал себя как мог: беспокойно ходил по комнате, меряя ее шагами туда-сюда (тридцать шесть), по диагонали, пять метров по правой стене, подоконник, письменный стол, парящая в столпе света пыль. — Сыграем? — кажется, он впервые предлагает это настолько быстро. Отстраняется. Отходит на несколько шагов. — Можно. Во что? — М, — Федор задумчиво подносит большой палец к губам — и даже не пытается скрыть, что задумывается наигранно, подлец, — давай в кости: тебе две и мне две, кидаем одновременно по десять раз, потом подсчитываем, у кого в итоге выпало больше. — А в чем смысл? — хмурится Дазай: в отличие от Федора сейчас он действительно честен в своей реакции. — Предлагаю усложнить: вместо того чтобы просто давить числом, лучше именно угадывать, у кого выпадет больше, допустим, семи. — И проигравший будет должен выполнить желание? — Конечно. — Хорошо, сколько раз кидаем? — Да пока не надоест. — Или не иссякнет фантазия? — Идет. Федор куда-то уходит. Возвращается из другой комнаты только через тридцать-сорок-пятьдесят секунд и прячет кулаки за спиной. — В правой или левой, Осаму? — он настаивает, так интереснее, это как зашить рану, предварительно ее не продезинфицировав, как стереть разницу между «над» и «под», если ты филолог на последнем курсе, интересующийся такой хренью. — В левой, — ни на секунду не сомневается Дазай, хотя, если честно, забраться сейчас пальцами под его рубашку, но к члену прикоснуться исключительно через ткань — особенно нежно — было бы ему куда интереснее. Он угадывает, так или иначе. — Ну а где же твои кости, Федор? — спрашивает он после небольшой паузы и забирает две свои из протянутой руки, тут же вслушиваясь в то, как успокаивающе они постукивают друг о друга в его ладони. Желание ей же сжать и шею Федора становится почти осязаемым. — Они с самого начала лежали у меня в кармане. Не моя вина, если ты этого не заметил. — Ну вот, снова Федор начинает занудствовать… Подойдя к столу, заносит руку для броска и словно каменеет на секунду, потому что привычка тянуть время, как обычно, зудела у него где-то в заднице, по-другому и не скажешь. Теоретически он мог бы кинуть кубики прямо сейчас, теоретически Дазай, у которого фетишей больше, чем костей в теле, мог бы перестать пялиться на его запястье с болезненно торчащей сбоку косточкой. На свое либидо он никогда не жаловался. — Как думаешь, я сейчас скажу «больше» или «меньше»? — спрашивает он довольно громко, лишь бы Федор наконец зашевелился-лишь бы Федор наконец расшевелился-лишь бы Федор наконец сделал своими руками хоть что-то. — Думаю, что больше, — Федор отвечает — и все же делает легкое движение кистью, какой хороший ма-а-альчик. — А вот и нет, — с детской непосредственностью сообщает ему Дазай, который хорошим мальчиком никогда не был и, видимо, не будет. — Я говорю «меньше». Итог: 3:4 — Хм, — на это Федор улыбается почти по-доброму, одними уголками губ, но держит себя по-прежнему словно на расстоянии: стоит совсем рядом, не шелохнувшись в своей идеально прямой осанке, и больше ничего вслух не произносит лишь по собственному желанию. «Ничья» ожидаема, о да, причем для них обоих. — Я не угадал, что выпадет, а ты не угадал, что я скажу — мы друг друга стоим, ахах, — Дазаю, кажется, чертовски весело. — Но теперь моя очередь кидать, — у него стоит, когда слова сами совершенно неправильно оседают на языке, а удовольствие от абсурдности ситуации становится невозможно игнорировать. — Больше или меньше семи, Федь? — Больше. — Пф, меньше. Стук! — одна кость бьется ребром о пепельницу, ненамного отскакивая от нее. Стук! — вторая останавливается сразу же. 2:1 — Мм, о чем бы таком мне тебя попросить?.. — Дазай тянет это «м», как тянул его Федор несколько минут назад, когда прикусывал кончик пальца — прикусывал же? или только касался им губ? — но делать вид, будто придумал желание заранее, пока не спешит. — Попробуй предположить, что со мной происходило в детстве, — наконец загадывает он со странным блеском в глазах. — Для начала позволь уточнить, — вежливо просит Федор, и Дазай едва сдерживает себя, чтобы не съязвить: «Позволяю». — «Детство» — это до какого возраста? — Лет до восьми где-то. По колючему взгляду понимает, что Федору хочется возразить — вздор: на одну единицу больше, на одну единицу меньше, все цифры относительны, на самом-то деле, смотря с чем сравнивать. Мысль об этом стучит в висках набатом, слишком громко, когда Федор садится на стул напротив, откидывая голову и разминая шею, и из стоящего Федора превращается в Федора с локтями на столе, скрещенными в замок пальцами и упирающимся в них подбородком. — Итак, — начинает Федор, не мигая смотря на него в упор, — до восьми лет ты оказался в приюте, потому что твои родители бросили тебя как неполноценного ребенка. Первую неделю тебя там не трогали ни воспитатели, ни другие дети: ты специально старался не обращать на себя внимания, ходил тихо, на цыпочках, почти боком — даже на кухню, где непременно все время кто-то ел, пил воду или чай самой дешевой фирмы, потому что — цитирую — «зачем переводить дорогое на тех, кто только растет». Со всеми ты никогда не завтракал, скорее всего, просто хватал с общего стола первое попавшееся, вылетал во двор, бежал по траве — в лес, и там бродил часами вплоть до отбоя. Пару раз ты встречал на кухне светловолосого мальчишку — видимо, иностранца, большую редкость в вашем приюте, — двадцать восьмого ноября перед ним стояла чашка какао, сам он смотрел в окно, подперев голову рукой. Секунда на выдох. Федор набирает в легкие побольше воздуха, чтобы продолжить, но Дазай оглушает его нарочито медленными хлопками: — Браво! — он улыбается — и сам чуть не глохнет от этих звуков: они громче, чем речь Федора, громче шума за окном, громче стука стрелок настенных часов. — Ты угадал… вообще ничего, но все равно спасибо. С такой фантазией тебе надо в писатели! Или в детский сад, воспитателем устраиваться, чтобы рассказывать детям сказки перед сном. Уверен, ты составишь конкуренцию даже самым профессиональным, у которых по два высших образования и красные дипломы где-то пылятся. Или… — Я еще не закончил, — холодно одергивает Федор. Его японский идеален, хотя говорит он не очень быстро, медленнее, чем на том же английском, старательно подбирая грамматические конструкции; коротко опускает голову словно в вежливом полупоклоне и прикрывает глаза. — Вы редко общались друг с другом, — как ни в чем не бывало продолжает он, — но его длинная челка, подстриженная криво и падающая на лоб клочками, произвела на тебя большое впечатление и с первого раза. Не хотел ты с ним общаться еще и потому, что он постоянно норовил спросить тебя о твоих бинтах, лез холодными руками под свитер и, откровенно говоря, не очень хорошо пах… …Слушать интонации, которые сам неоднократно используешь при общении с другими, чтобы позлить… любопытно, думает Дазай. Жаль только, что в сами слова перестает вслушиваться, потому что звуки накладываются один на другой, разбиваясь в его голове миллионным эхом: «Свитер… Редко… Клочками» — что еще Федор скажет с такой же уверенностью? Впрочем, Дазай сделал бы точно так же на его месте, он уверен: это верная тактика, если хочешь сбить кого-нибудь с толку, главное говорить не «что», а «как». — Понял я, понял, хватит душнить. Кидай лучше, — звучит совершенно неубедительно. Он просто теряется в необъяснимой гордости за Федора и резком, но все равно ожидаемом возбуждении, которое, возникнув скорее из иррационального, нежели собственного любопытства, даже не думало утихать. Взгляд жадный, расфокусированный, колени широко расставлены — наблюдая за ним через весь стол, сидя на стуле напротив, Федор не может видеть его ниже пояса, но точно знает, что могла бы делать его рука, так ритмично дергающаяся в плече; о коленях же он узнает благодаря прикосновению со своими и слишком маленькому расстоянию между стульями. — Больше, — с мягкой насмешкой говорит он, пряча за ней что-то неочевидное, личное, мутное, словно потревоженная множеством ног вода на песчаном мелководье, и Дазай ему кивает: — Меньше. Свободная рука выбрасывает 4:2. — Ты ошибся. — «Феденька», которое он добавляет с характерным акцентом, уже дважды за этот вечер, звучит чуть ли не интимно — важнейшее правило артиста под номером семь, когда сам Дазай уже почти. Однако не интимнее его просьбы, честно говоря: — Сядь ко мне на колени, — сглатывает он шумно, потому что между спонтанным желанием и желанием обдуманным разница только в том, что первое самое отрезвляющее. — Что, прости? — наверняка Федор слышал с первого раза. — Я говорю, — Дазай нетерпеливо облизывает сухие губы, — сядь ко мне на колени, — ему нравится подыгрывать, особенно Федору. — Пожалуйста. Щеки пылают. Это и правильно, и неправильно одновременно, титул Дьявола делится надвое, как сердцевина сочного граната, корона носится по очереди, а Федор по какой-то причине любит, когда его умоляют. Он здесь, он там, он нигде. Остальные же, — люди за окном, дети, их общие планы — отпадают, как шестеренки работающего на износ мотора (из него валит дым, гайки накаляются в своих гнездах, «мотор» — всего лишь лингвистическая условность). Как бы там ни было… Федор не отвечает ему. По крайней мере вербально — нет. Вместо этого просто поднимается со своего стула, худой, высокий, занимающий все пространство вокруг себя намного больше, чем ему позволено, сейчас без короны и без венца, и, кажется, не помещается в тесную оболочку несуществующего персонажа, которую сам же когда-то на себя напялил. Именно «напялил», восторженно думает Дазай, когда Федор подходит еще ближе, выжидающе смотря на него сверху вниз. Вопрос о том, как же ему сесть — повернувшись лицом или спиной, — так и остается неозвученным, застряв где-то в горле, потому что Дазай отвечает ему так же невербально: хватает за запястье и дергает на себя. — Закрой глаза. — Не то чтобы он любил приказывать. Одно дело просить о чем-то ради потехи собственного эго, просто от скуки, но… когда просишь именно Федора, «не то чтобы» начинает превращаться в «вообще-то да». В ответ Федор лишь коротко ойкает, свалившись на его колени явно не самым удобным образом и теперь ерзая… боже, как же ерзая, наверняка чувствует его стояк своим животом через одежду. — Это уже второе желание, Осаму. — Бедрами вперед, бедрами назад. Однако слушается. Под глазами у него тени, лоб гладкий, не тронутый морщинами, а рот — слегка приоткрытый и обветренный — больше похож на тонкий бескровный разрез. Сидя вот так на коленях Дазая, он мог бы сказать, что ждет своего убийцу. Ждет смерть с косой из бабушкиных сказок, удар ножом в ребра, живот, спину, куда угодно, Франца II, наконец, в мантии и короне — но нет, так бы сказал Дазай, который спит и видит все вместе и… и присасывается к его шее. Влажно. С чавкающим непристойным звуком, оттягивая воротник рубашки вниз, чтобы позже непременно остался синяк. Когда он целует выше, прямо под очаровательной линией челюсти — единственной частью тела Федора, которая у него действительно, блять, очаровательна, — в его действиях нет ни жара, ни даже вредности; когда просит Федора крепче обхватить его бедрами — только сейчас вспоминает про количество своих желаний. «Третье, Феденька, третье», — мимолетная мысль, не озвученная вслух, и он снова впивается в кожу на горле, пропуская ее сквозь зубы. Пока что она чиста и не имеет запаха, словно Федор родился без детства, без драк с другими мальчишками, без царапин от лазания по деревьям, хотя, наверное, так оно и есть. А еще — у него совершенно не видно кадыка — впрочем, у Дазая тоже. Это еще одна тайна, достойная их общей паранойи, то, о чем не должен узнать ни один человек на свете — а если узнает, они оба его пристрелят с двух сторон, и даже не дадут времени, чтобы оправдаться в стиле «отпустите… я никому ничего не расскажу, клянусь». — Глупый, глупый Осаму… Маленькая запутавшаяся в себе марионетка, любящая обрезать нитки, на которых висит… — Федор говорит это, и говорит, и говорит, но — не стонет, доверчивый и человечный, с вибрирующим под губами горлом, просто… подставляет беззащитную шею с пугающей покорностью — давай, Осаму, я хочу вот здесь, сбоку, у жилки, чтобы она перестала биться настолько спокойно — и, когда вместо губ чувствует у горла зубы, выдыхает так шумно, что у Дазая поджимаются пальцы на ногах. — Не будь букой, я просто прелесть! — Оставить синяки легко, особенно для Дазая, ведь он знает, что они станут еще темнее с наступлением утра. Как назло, его нижнее белье совсем пропиталось смазкой, белый мокро темнеет, и размеренная пульсация сонной артерии Федора чувствуется особенно остро. Он разжимает зубы на его шее лишь через несколько секунд, еще раз быстро, нетерпеливо лизнув ее, прежде чем улыбнуться грешной улыбкой. — Ты дурачок, — возражает Федор. — Общение со мной никогда до добра не доводит, душа моя, и ты это прекрасно понимаешь. — Внешне он по-прежнему остается спокойным, но чувственная складка между бровями и подбородок, задранный к потолку, красноречивее любой другой реакции, даже демона. Недовольно морщится от контраста ощущения тепла, мокрого следа слюны и одновременно дыхания, рефлекторно зарывается пальцами в волосы на затылке; права Дазая — его права. Скорее всего, на его шее и места живого не останется, скорее всего, Дазай прокусит до крови и слижет вместе с собственной слюной, испачкавшей даже под нижней губой. Так и происходит: Дазай отстраняется от него так же быстро, как делает больно всем, кого окружает, — весь в мутных липких разводах, мечтающий заставить Федора почувствовать себя безголосым куском плоти, однако все тот же упрямый Дазай. Рассматривает. — Ну вот, ты упустил шанс перегрызть мне горло, — Федор бы улыбнулся, да нечему: сейчас его шея похожа на лист в альбоме кровавых художеств абстракционизма. Эй, кто-нибудь, повторите-ка еще раз: кровавых. Теперь по слогам, с гордостью за себя: кро-ва-вых. — Чтобы ты умер до того, как все бы узнали о том, какая ты тварь? — Дазай, естественно, не оказывается этим «кем-то», и ни это слово, ни тем более по слогам говорить явно не планирует. Федор от души смеется. — Слишком много придаточных подряд, Осаму, — я уверен, ты умеешь лучше формулировать свои мысли. К тому же… каждой твари по паре, если уж на то пошло. Надменно, раззадоривая… Игральные кости по-прежнему зажаты в руках Дазая, потому что это странное сбивающее с толку состояние он ассоциирует только с дракой или жарким спором — в прошлой жизни ему хватало и того и другого. Называя Федора тварью, он не зря подобрал именно это определение: пока он сидит на его коленях, то кажется существом извне — не прекрасным, вовсе нет, скорее просто инкогнито без грима, но с алеющими отметинами на шее. В отместку Федор снова хватает за небрежно расслабленный галстук и резко притягивает ближе, находит подбородок горячими, слишком горячими для человека с сосудистой дистонией пальцами и поворачивает к себе — абсолютно равнодушно к тому, как Дазай сипит от боли в неудобно вывернутой шее. Он говорит — бросай — когда ртом почти прикасается к его. — Стой, — чуть дрожащим голосом произносит Дазай, задыхаясь и совсем не достойно упираясь кулаками ему в грудь. — А, черт, не могу так. — Почему нет? Можешь страдать по своему Оде сколько угодно, я не ревнив. Изворотливый сукин сын! Так вот чего он добивался… Дазай всерьез сомневается, что Федор, каким он его знал и навсегда запомнил, умеет делиться: слишком много времени они провели вместе, слишком много друг другу сказали, связанные блеклыми лицами, смехом и первой буквой в их фамилиях. Он уверен только в том, что не хотел бы, чтобы все закончилось, так и не успев начаться, — спинка стула у лопаток, на столе игральные кубики, а не сам Федор. — Тогда… просто переместимся на стол? — Тогда просто переместимся на стол. Дазаю двадцать три. Сколько Федору — не так уж и важно.