Правды больше нет

***

За окном рассвет. Яркие лучи солнца выглядывали из-за горизонтов домов. Оранжевый цвет переливался в желтый, окрашивая палитру неба. Легкие облака, словно сладкая вата, плыли все дальше, пока не сольются с дневными, большими. На кухне сидели двое. Один зажимал двумя пальцами сигарету, иногда поднося ко рту, втягивая, и выдыхая дым. Непослушные коричневые волнистые локоны падали ему на лицо. Одну ногу он подогнул под себя, вторая свисала к полу. Взгляд серебряных глаз, что уже с началом двадцатого века перестали искриться настоящим счастьем и жизнью, сверлили окно, игнорируя лучи солнца. В них не было больше того огонька, того блеска. Они, словно потертое железо, больше не блестели, теперь отдавая только безразличием и пустотой. Холод, потерянность, боль. Все это он испытывал на протяжении века. Оставалось только повеситься, вот и все. Но от него зависит весь город, он не может. С жителями Петербурга он прошел весь этот тернистый путь, где за каждым уголком его ожидали только страдания. Сколько он мучился, а за свои страдания ничего не получил, кроме вялой реставрации дворцов. Отвратительно. Напротив него сидел мужчина. Золотистые локоны, аккуратно уложены назад, одна, свисающая на лоб, прядь. Светлые, словно небо в самый ясный день, голубые глаза. Еще недавно они были окрашены резким цветом крови. Эти красные глаза будто выжигали тебя изнутри, заставляя страдать. Но сейчас они были успокаивающими, надежными. Будто никогда и не предавали. Его руки были сложены на столе, взгляд направлен на своего собеседника по молчанию. Боль и сожаления проскальзывали в глазах блондина, когда он смотрел на такого родного, но чужого Александра. Беспамятство пугало. Забытые воспоминание были ужасными. Они причиняли сильнейшую боль. Даже если Михаил и не помнил ничего. Он видел их в глазах напротив. — Что, так и будешь молчать? — Хриплый, безразличный голос разрушил давящую тишину. Александр, не поворачивая голову, покосился на Михаила. — Знаешь, мне на тебя даже смотреть противно, — в подтверждение словам, город на Неве убрал с него взгляд. — Саш, я правда очень сожалею… — К чему мне твое сожаление? Содеянное не исправишь. Особенно то, что натворил ты, Миша. — голос у Александра начал слегка дрожать. И не поймешь, от веществ, которые он принял недавно, или от накативших воспоминаний. — Я понимаю, что не заслуживаю твоего прощения. Вообще не заслуживаю прощения. Готов клясться всю жизнь, но я правда ничего не помню, — Михаил тяжело вздохнул, скрещивая пальцы, но продолжая смотреть на Питер. — я не могу представить, какую боль ты испытывал, какую боль причинял я… Александр на это лишь истерично усмехнулся. — Тогда ты знаешь, что я больше никогда в жизни не захочу тебя видеть. Но ты же настырный, Московский. Будешь дальше капать на раны. — Петербург поднес сигарету ко рту. Михаил молчал. Он чувствовал невероятную вину перед всеми, в особенности перед его любимым Сашей. — Ты самое дорогое, что у меня есть. Я так хотел, чтобы ты не испытывал все это. Не смогу передать словами, насколько мое сердце болит за тебя, Александр слушал. Больше не перебивал. Не отвечал. Он больше не мог поверить в правдивость слов Москвы. И пусть он как никогда волновался за Михаила, когда союз разваливался. Пусть никто не знает, как его сердце болело, когда он увидел Мишу без сознания. Сейчас это неважно. Все неважно. Больше нет правды. Нигде. — …я не хочу тебя терять. — после долгой паузы выдал Михаил. Петербург так и хотел сказать «уже потерял», но не смог. Его все еще что то держало. Чертов Московский. Александр как наивный мальчик продолжал верить в любовь и не смог бросить Москву. — Как мне снова тебе поверить? — Александр на мгновение прикрыл глаза, а после подозвал Михаила к себе рукой. Москва слегка приподнял брови, но встал и подошел к Александру, вставая на расстоянии между ними. Но у Питера, видимо, были другие планы. Он взял Михаила за штанину и потянул на себя. Так, Московский оказался вплотную к Думскому и смотрел на него сверху вниз. — Скажи, — Александр дотронулся до руки Михала, но почти сразу отдернул себя. Это секундное тепло, что почувствовал Михаил, заставило его сердце сжаться еще сильнее. Хотя руки у Александра были холоднее снега. — Я…я не знаю.. — Вот и я тоже. Думский затянулся последний раз, выдыхая дым в лицо Московского, из-за чего тот прокашлялся. С совершенно спокойным лицом, Александр потушил сигарету об руку Михаила, кидая ее под ноги. Жгучая боль пронеслась почти по всей тыльной стороне ладони, напоминая о его ожогов из далекого девятнадцатого века, и ожоги на душе Саши. На руке останется круглый шрам. Михаил сжал губы. Внезапно, Шура засмеялся. Этот смех не надменный, не злорадствующий, а отчаявшийся и бессильный. — Ты бы знал, как я устал, — сквозь смех сказал Александр. — Знаю, Саша, знаю.

***